Русская душа снова не явится на свои похороны

«Что было — то и будет, и что делалось — то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Екклесиаст 1:9).

Вадим Авва (Русский дневник) с горечью пишет: 

«Надо признать: русский культурный код сломан. Как если бы «Русский дух» подменили «духом Анкориджа». Российское общество не желает видеть свои проблемы, сомневается в их существовании, отрицая, таким образом, необходимость их решения. И пока наше общество таково, власть имеет «мандат» на всё что угодно. В том числе и на трусливый отказ от решения проблемы мобилизованных 2022 года. Но и не только» https://max.ru/russdiary/AaDtLZ7iWbA

Диагноз звучит хлёстко, почти окончательно. Но есть в нём один существенный изъян: русскую душу объявляют погибшей уже не первое столетие, а она, вопреки всем некрологам, продолжает жить, спорить, страдать, создавать и время от времени демонстрировать почти неприличную способность к выживанию.

Вообще, «культурный код» — удачная метафора, но плохой медицинский диагноз. Культура — не фарфоровая чашка: её нельзя однажды уронить и навсегда собрать в совок. Это сложная система языка, памяти, привычек, нравственных представлений, семейных историй и способов понимать мир. Она может деформироваться, переживать кризисы и утрачивать отдельные элементы, но одновременно умеет перестраиваться и восстанавливаться. В науках о сложных системах это свойство называют или резильентностью: способность сохранять основные функции не благодаря неподвижности, а благодаря изменениям.

Юрий Лотман рассматривал культуру как живую семиосферу, в которой смыслы постоянно переводятся, сталкиваются и рождаются заново. Ян Ассман и Морис Хальбвакс показывали, что коллективная память — не музейная витрина и не запись на каменной плите: каждое поколение заново собирает прошлое, отвечая на вызовы настоящего. Лев Выготский и Александр Лурия доказывали, что человеческое сознание формируется через язык, общение и усвоение культурных средств. Следовательно, пока сохраняются язык, память, литература, семейная преемственность и потребность отличать справедливость от подлости, никакого окончательного «обрыва кода» произойти не может.

Более того, сам крик о гибели русской души свидетельствует, что она ещё жива. Мёртвое не рефлексирует, не мучается совестью и не пишет страстных текстов о собственной смерти. Патологоанатом не спорит с покойником — а здесь «покойник» третий век возражает, цитирует классиков и требует справедливости.

Стоит открыть русскую литературу, и обнаружится поразительная вещь: почти каждое поколение было уверено, что именно ему выпало присутствовать при похоронах русской идентичности.

Лермонтов в «Думе» обвинял современников:

«К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны
И перед властию — презренные рабы».

Тютчев в стихотворении «Наш век» - не менее горько и публицистично:

«Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует…
Безверием палим и иссушён,
Невыносимое он днесь выносит…
И жаждет веры — но о ней не просит…»

Горький писал о «жалостной шаткости русской души», о её усталости, отчаянии и восприимчивости к разрушительным соблазнам. Иван Бунин в «Деревне» и «Суходоле» беспощадно исследовал тёмные стороны народной жизни, видя, как грубость, невежество и покорность подавляют всё светлое. 

И всё-таки после каждого такого приговора русская культура не исчезала. Она отвечала новыми подвигами, победами, революциями, книгами, научными открытиями, школами мысли, музыкой, театром и повседневной человеческой солидарностью. Выходит, классики оставляли нам не свидетельства о смерти, а записи пульса. Иногда тревожного, порой едва различимого — но пульса живого организма.

Здесь важно не впасть и в противоположную крайность. Способность выживать не означает нравственной безупречности. Адаптивность может быть созидательной, когда человек учится, объединяется и находит новые формы взаимопомощи. Но она же способна превращаться в опасное приспособленчество: в привычку терпеть унижение, считать ненормальное обычным и называть бессилие мудростью. Резильентность — не добродетель сама по себе. Вопрос всегда в том, что именно мы сохраняем, а с чем решаем расстаться.

Поэтому общественное равнодушие нельзя оправдывать загадочностью национального характера. Фатализм — не ген и не историческое проклятие. Социальная психология давно описывает эффект выученной беспомощности: если усилия многократно не приводят к видимому результату, человек перестаёт действовать даже тогда, когда возможность появляется. Известен и «эффект свидетеля»: чем больше вокруг наблюдателей, тем легче каждому решить, что вмешаться должен кто-нибудь другой. Это универсальные психологические механизмы, а не исключительно русская болезнь.

Но именно поэтому говорить о «поломке культурного кода» слишком удобно. Такая формула звучит грозно, однако невольно освобождает человека от ответственности. Если код сломан, что с нас взять? Мы будто бы всего лишь неисправные детали исторического механизма. Нет, культура не действует вместо людей. Её ежедневно воспроизводят наши слова, решения и даже. молчание, взаимная поддержка или равнодушие. Она существует не где-то над нами, а между нами.

Русскую душу много раз обвиняли в рабской покорности — и столько же раз она являла свою бунтарскую сущность. Её называли безвольной — а она насмерть стояла в Сталинграде, в Афганском  ущелье Ганджал, в Чечне на высоте 776, поднимала целые пласты культуры, науки и просвещения. Ей приписывали равнодушие — но именно из её мучительного внимания к человеческому страданию выросли батальоны добровольцев в Испании, Сербии, Донбассе, вся наша великая литература. Её объявляли умершей — а она почему-то всякий раз приходила на собственные похороны, садилась в первом ряду и придирчиво правила текст некролога.

Так что всё сказанное сегодня действительно уже звучало — в XVIII, XIX и XX веках. Николай Карамзин ещё в 1796 году переложил мысль Екклесиаста:

«Ничто не ново под луною:
Что есть, то было, будет ввек,
И прежде кровь лилась рекою,
И прежде плакал человек».

Тургенев в «Довольно» подтвердил:

«Всё это было, было, повторялось, повторяется тысячу раз — и как вспомнишь, что всё это будет продолжаться так целую вечность, словно по указу, по закону, — даже досадно станет!»

Повторяемость беды, обрушивающейся на богоспасаемое Отечество по два раза за столетие — не доказательство неизбежности поражения. Скорее это напоминание: всякое поколение получает в наследство не только старые раны, но и старую способность их переживать. Русская душа — если пользоваться этой большой и неточной метафорой — не погибла. Она снова находится в кризисе, снова сомневается в себе и снова слушает собственную панихиду.

Панихида несколько затянулась. Пожалуй, пора признать очевидное: хоронят не покойника. Хоронят наше представление о том, какой русская душа обязана быть. А она упрямо остаётся живой — несовершенной, противоречивой, ранимой, порой пугающе терпеливой, но поразительно пластичной. И её будущее зависит не от мистического «кода», а от того, сумеем ли мы превратить способность выживать в способность жить достойно.

Именно поэтому мне больше по нраву Достоевский.

«Обстоятельствами всей почти русской истории народ наш до того предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что ещё удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то что сохранив красоту его. Но он сохранил и красоту своего образа».

Достоевский считал «безобразие» в народной среде «несчастьем временным», зависящим от «рабства, векового гнета, загрубелости», но не сломленностью самого духа. Для него русский народ — не сломленный, а «замученный, но хранящий идеал». Я лично с ним согласен. Русская душа нашего народа ещё успеет простудиться на похоронах тех, кто её ломает.