Алексей Толстой. Лунная сырость

В смоленской глуши, в старинной усадьбе, чьи стены помнили иные времена, жил в благородном уединении Алексей Федяшев. Мир суетных удовольствий и обыденных связей был для него тесен. Его душа, тонкая и впечатлительная, томилась жаждой любви абсолютной, вневременной, выхваченной из самого эфира вечности. Он искал не спутницу жизни, а воплощённую поэзию, чувство, которое опалило бы его, как пламя, не обжигая тела.

И он нашёл его. Вернее, оно нашло его - с печальных, темнеющих от времени полотен в галерее предков. Особенно одно приковывало его: портрет Прасковьи Тулуповой. В её глазах, написанных давно умершей рукой мастера, он читал бездонную тайну, обещание невыразимой нежности. Она стала для него Музой, Беатриче, вечно молчаливой и вечно прекрасной собеседницей. Он проводил вечера в её обществе, и ему казалось, что сквозь шелест векового холста до него доносится шёпот любви, преодолевший саму смерть. Это была возвышенная, чистая, но безнадёжная страсть к тени.

И тогда в его жизнь, словно посланная самим роком, ворвалась Надежда. В одну грозовую ночь, когда стихии бушевали в согласии с его смятённой душой, в доме появился он - граф Калиостро, человек-легенда, повелитель тайных знаний. С ним была его жена, Лоренца - хрупкое, бледное создание, казавшееся сотканным из лунного света и печали. В её глазах Федяшев увидел ту же тоску по иному, лучшему миру, что жила и в нём.

Очарованный могуществом мага и сострадая его прекрасной пленнице, Алексей открыл Калиостро свою священную тайну - мечту вызволить Прекрасную Даму из плена небытия. Маг, этот дьявольский художник, предрёк ужас такого воскрешения, но Федяшев, опьянённый близостью чуда, был неумолим. А между тем, рядом, в мире живых, зарождалось тихое, тёплое чувство. В беседах с Лоренцой, в её робких улыбках, в молчаливом понимании он начал находить отзвук той самой жажды души, которую искал в портрете. Но он был уже ослеплён блеском обещанного волшебства.

Сеанс стал не торжеством, а кошмаром. Из тумана благовоний и магических речей явился не дух, а пародия на него. Вместо вечной женственности перед ним предстала жеманная, пустая, назойливая симулякция жизни. То, что он принимал за душу, оказалось лишь маской, скрывавшей духовную пустоту. «Кадавр», - с ледяным презрением произнёс Калиостро, и это слово прозвучало как приговор всем его возвышенным мечтаниям. Его идеал, его святыня, его любовь - всё это оказалось глиняным идолом, бездушной куклой. Это был крах всего мира, построенного им в своём воображении. Ужас был не в привидении, а в том, что призраком оказалась сама его любовь.

Когда кошмар рассеялся, а тёмный маг был изгнан, в опустошённом доме воцарилась тишина. И в этой тишине осталась она - Лоренца. Без тени своего прежнего владыки, без намёка на колдовство, она начала оживать. Бледность щёк сменилась нежным румянцем, в глазах зажёгся не мистический, а простой человеческий свет - свет благодарности, участия и пробуждающейся нежности. И тогда Федяшев, сбросивший пелену с души, увидел.

Он увидел, что истинное чудо было не за холстом, а рядом. Что живая, трепетная душа, измученная и искавшая спасения, куда прекраснее любой, даже самой искусной иллюзии. Что тепло её руки, доверчивый взгляд и тихий смех - и есть та самая «неземная страсть», обретшая, наконец, земное, хрупкое и прекрасное воплощение. Его сердце, искавшее призрак, нашло приют в живом человеке.

И он женился на ней. Не потому, что это было «здравомыслием», а потому, что это было единственно возможным продолжением его романтического порыва - теперь обращённого к реальности. Он полюбил не тень прошлого, а будущее, озарённое утренним светом. Портрет Тулуповой, навсегда лишившийся своей гипнотической силы, стал просто картиной. А главным произведением искусства, самой дорогой находкой в его жизни стала эта победа - победа живой любви над мёртвой мечтой.

Таким образом, история «Графа Калиостро» в её первом прочтении - это поэма о духовном прозрении, о мучительном и прекрасном переходе от любви к абстракции - к любви к человеку.