Уже 365 лет они пытаются править миром

28 ноября 1660 года двенадцать лондонских джентльменов объявили, что теперь наука будет управлять истиной. Роберт Бойль поставил подпись, Карл II благосклонно приложил ручку, лорд-канцлер - печать — и родилась та самая «Академия» она же «Дом Соломона», что обещала всем светлое будущее. Господи, уже в который раз…

     С этого момента закрытый розенкрейцерский клуб в Оксфорде, известный как Gresham College(Невидимая коллегия) становится коллегией видимой, обретя статус центра «содействия физико-математическому экспериментальному обучению».

      Что такое Академия наук в исполнении джентльменов? Это ОТК от науки: печать качества для одних идей и стоп-лист - для других. Они поделили весь мир на «варваров и патрициев», на рабов и господ, на «тёмные земли» и «сверкающий град на холме». Расовая теория в её оригинальном виде. Те же хозяева, те же ловкие руки, только теперь валюта — не золото, а модели, диссертации и благословлённые «исследовательские гранты».

      Кстати, неслучайно руководитель Королевского общества Исаак Ньютон был назначен хранителем королевского монетного двора. С тех пор эти две организации находятся в теснейшем симбиозе. На последнем поприще Ньютон провел не менее важную работу, чем создание новой науки.

     Ньютон — герой не только небесных механик, но и финансовый гений. Он не просто вычислил закон всемирного тяготения, он так усовершенствовал монеты, что их номинал перестал соответствовать содержимому. Новая монета, перечеканенная Ньютоном, была привязана к облигациям Банка Англии. Именно эти обесцененные деньги, обеспечившие бесценную (в прямом смысле) «ценную бумагу», позволили выстроить монетарную систему (совершенно мошенническую в своей основе), которая и создала Британскую империю, какой мы ее знаем.

     Полуфиатная валюта: красиво звучит, а по сути — банальная хитрость, позволившая эмитировать власть и ценности. Точно так же и наука: дисциплина, порядок, выглаженные усы авторитета. Кто не вписывался — того подрезали. Флемстид, Лейбниц, Гук — им не повезло: слишком много независимости, слишком мало покорности.

     Заметим, кстати, что Банк Англии, хоть и назывался королевским, всегда был частной конторой, находящейся в руках крупнейших банкирских семей того времени. Такой же частной конторой была и «Незримая коллегия», с 1660-го года  зримая только отчасти, поскольку природа и корни сообщества скрывались в глубинах, в которые и сегодня не принято заглядывать слишком пристально.

    Идеологическую базу под «инновационную» работу Академии  подвёл Фрэнсис Бэкон и его «Новый органон». Бэкон милостиво послал в отставку Аристотеля. «Nullius in verba» — великий девиз: не верим словам, верим опыту, желательно  приносящему плоды тем, кто этот опыт финансирует. Верим словам тех, кто держит кошелёк с грантами.

    Логика Аристотеля идет от предположений к выводам и основывается на предпосылках как непреложных истинах. Бэкон решительно отвергает и предпосылки, и истины, называя Аристотеля пустопорожним ригористом. (Ригоризм – это чрезмерная строгость в соблюдении нравственных принципов и  поведения. «Новый Органон» назван так как раз в пику «Органону» Аристотеля).

Это та же «Доктрина фундаментальной изменчивости», которую кальвинистские богословы положат в основу социального строя Нового времени. Завтра вместо королей вам будет предложена республика, демократия, капитализм, социализм, наконец, трансгуманизм…

То же самое Бэкон привносит в мир человеческого сознания. На фронтисписе первого издания «Нового Органона» мы видим корабль, уплывающий за запретные Геркулесовы столбы – символ покидаемого нами старого мира. Старый христианский мир отменяется, творим все новое, плывем в неизведанные дали.

    Итак, первой заповедью нового научного общества становится отвержение старой (церковной) картины мира и создание на ее месте новой (научной), основанной на «эксперименте».

    Ученый, который стал бы экспериментировать со всем подряд, выглядел бы идиотом. Королевское общество долгое время и представляло собой именно такое сборище сумасшедших, экспериментирующих со всем подряд.

Оно бы и продолжало таким оставаться, если бы не доступ к практически неограниченным финансам и власти, моментально превратившим жуликов в честнейших джентльменов, которым положено верить на слово.

   Эксперимент — славное слово. Кто ж откажется проверить теорию на практике? Проблема лишь в том, кому разрешат проверять и кто будет измерять и интерпретировать результаты. Вот тут чужие ходить не должны – это вам скажет любой джентльмен от науки. И они сказали! Истина – ничто, индекс Хирша – всё!   Объективность расплылась, как старый штамп на высокой температуре, а процесс научного познания стал превращаться в обряды «правильнописания» и присягу на верность распорядителю кредитов.

   И вот парадокс: рукотворная наука, выведшая мир из церковных догм, породила свою собственную клерикальную касту. Они не в мантиях — у них лабораторные халаты, отчёты и рецензируемые журналы. У них тоже есть «дом», своя иерархия, свои секреты, свои посвящённые. В «Новой Атлантиде» Бэкона этот дом зовётся Домом Соломона — собрание волшебников, торговцев светом и похитителей секретов, чья главная цель — «Большая реставрация». Иными словами, свергнуть старый мир, чтобы на его месте воцарились новые хозяева с более модным этикетом.

    Что они обещали взамен? Прогресс, рациональность, свободу от суеверий. Что получили в итоге? Новую религию — с собственными догмами, кумиром-экспериментатором и таинственным жречеством грантоёмких фондов. И если раньше священники писали на табличках заповеди, то теперь это делает редактор журнала с импозантной сигнатурой и парой влиятельных рецензентов.

   Так называемая «отвергнутая» религия потеряла кафедру, но её место заняли новые проповедники — те, кто умеет декларировать «объективные результаты», умело прятать допущения и выдавливать конкурентов бюрократическими методами. Наука не стала честнее, она стала возможностью для реставрации власти, только в умном прикиде: «эксперимент», «данные», «репликация».

И конечно, Бэкон был бы рад: его утопия с «Домом Соломона» осуществилась. Только вот жители Бенсалема не подозревали, что «освобождение от церкви» — это просто переформатирование узды. Раньше вас держали за руку крестом, теперь — линейкой и графиком. Новые правители носят лабораторные перчатки, старые церкви сменили вывески на университетах, фондах и корпорациях.

Вывод? За 365 лет ничего не изменилось в одном: жажда доминирования осталась неизменной. Менялись лишь костюмы, бренды и оправдания. Революция, обещавшая трезвую науку и свободу мысли, обернулась индустрией власти, щедро финансируемой и тщательно охраняемой. В следующий раз, когда вам расскажут про «объективную науку» как противоядиe к суевериям,  — улыбнитесь и попросите показать, кто платит за это «объективное знание».

Конец? Нет. Это — только рекламный пролог к следующей великой реставрации: сменим фасад, вытрем пыль и опять объявим новую истину, благословлённую печатью очередной авторитетной конторы. И, разумеется, под покровом «эксперимента».

Теперь – главное: почему нас должна интересовать история британской Академии и волновать её перспективы? Дело в том, что после развала СССР, а «де факто» - гораздо раньше, отечественная наука колонизирована англосаксонской. Авторитет западных НИИ испокон веков был у нас высок, но после 1991-го года  с РАН была заключена академическая уния, что означало подчинение целей российской науки международной, по сути – западной повестке, а также западным образовательным и наукометрическим стандартам.  Наукометрия (в частности - индекс цитируемости), в лице якобы частных, но политически ангажированных компаний, связанных со спецслужбами, находится в прямом подчинении Западу.

Отечественные расходы на НИОКР фактически работают на конкурентоспособность других экономик. Средства бюджета направляются на исследования, но результатами в основном пользуются вне России поставщики, сумевшие их коммерциализировать и продать нам же в виде технологий и коробочных решений. 

И как теперь решать проблему саботажа тех, кого будут отключать от западных корпораций и науки? Там же не только финансы, но и вопрос самоощущения, самооценки, статуса, наконец. Если 30 лет проводили политику, что все западное - это богоданное, все почвенное – дерьмо, и люди в это поверили, выстроили жизнь, исходя из этого принципа, - нужно же хоть что-то внятно сказать о том, почему сейчас все возвращаем назад?

Выводы:

1. Архитектура власти: как формируются «новые храмы»?
   Современные институты знаний — университеты, НИИ, фондовые лаборатории, частные исследовательские центры — формируются по логике притягивания финансирования и имиджа. Их главная валюта — публикации, рейтинги, гранты и патенты. Эти метрики не нейтральны: они отбирают проекты, выгодные донорам, и маргинализуют те, что ставят под сомнение устоявшиеся интересы. В результате возникают «храмы» с тщательно подобранным «жрецами» — экспертами, которые знают, какие слова и методы обеспечат доступ к ресурсам.
2. Режим консенсуса: как стандарты превращаются в догму.  Научный консенсус — не всегда результат свободной дискуссии; это также процесс институциональной селекции. Жёсткие методологические стандарты, требования к воспроизводимости, конкурсы на финансирование — всё это вместе создаёт фильтры, через которые проходят только те идеи, которые укладываются в существующие парадигмы. Новые подходы зачастую не получают шанса не потому, что неверны, а потому что дорого обходятся или социально неудобны для влияющих групп.
3. Кремниевая логика финансирования: коммерция заменяет любопытство.
   Коммерческое финансирование диктует приоритеты. Исследования, связанные с разработкой продуктов, монетизацией данных или увеличением прибыли корпораций, получают преимущества. Любопытные или критические проекты — в частности, те, которые ставят под вопрос корпоративные практики или предлагают радикально-альтернативные технологии — остаются без внимания. Результат: наука подстраивается под рынок, а не наоборот.
4. Символическая власть: имидж, риторика, контроль нарратива.
   Крупные научные организации инвестируют в PR, формируют образы «нейтральности» и «экспертности», контролируют информационные поводы. Медиа с удовольствием транслируют простые, яркие выводы: «доказано», «исследование показало». Но за этими заголовками часто скрываются сложные обсуждения, методологические оговорки и финансирование с интересами. Так рождается иллюзия объективности.
5. Механизмы самооправдания: репликация, рецензирование и стандарты.
   Инструменты, призванные повышать надёжность (peer review, репликация), иногда используются как барьеры. Отказ от публикации неудобных результатов, затягивание рецензий, придирки к форме — всё это снижает видимость альтернатив. Репликационные кризисы выявляют проблемы, но процесс их решения политизирован: кто будет тратить время и ресурсы на проверку, и кому это выгодно?
6. Люди внутри системы: от совести до прагматизма.
   Не все учёные «продались». Многие искренне стремятся к истине, но также зависят от зарплаты, статуса и карьеры. Это создаёт психологический и социальный конформизм: страх остаться без финансирования, быть исключённым из сети сотрудничества. В итоге личная добросовестность часто оказывается в конфликте с системными стимуляциями.
7. Примеры
   Можно привести множество историй - от фармацевтических скандалов с подтасовками данных, до промышленных исследований, где независимые результаты были подавлены или куплены. В технологической сфере — примеры, когда корпоративная тайна препятствует верификации заявлений о безопасности или эффективности. Эти кейсы показывают, что проблема не в науке как идее, а в институтах, которые распоряжаются ресурсами и каналами распространения.
8. Путь к улучшению (с осторожностью и реализмом).
   Полная реформа — утопия, но есть практические шаги. Увеличение прозрачности финансирования, обязательная публикация данных и протоколов, независимые репликационные центры, расширение доступа к финансированию для маргинальных исследований, изменения в системе оценки учёных (меньше веса публикациям в топ-журналах, больше — открытой науке и качественной репликации). Но даже эти меры будут встречать сопротивление: те, кто владеет ресурсами, редко добровольно их раздают.
9. Что это значит для общества?
   Научная институция — зеркало общественных интересов. Если общество ценит прибыль и стабильность, наука станет инструментом этих ценностей. Если же общество требует прозрачности и подотчётности, институции будут меняться. Главный вопрос — кто формирует интересы общества и какие механизмы подотчётности работают.

Эпилог:
Может показаться, что я призываю к пессимизму. Нет! Критика существующих механизмов — первый шаг к их переосмыслению. Задача не в том, чтобы отвергнуть науку, а в том, чтобы вернуть ей социальную ответственность и разнообразие подходов. Это долгий и конфликтный процесс, требующий давления со стороны граждан, реформаторов внутри системы и институциональной прозрачности.