18 ноября в Латвии - Священная дата, культовый документ и «упс»

Есть у Латвии дата — 18 ноября — такая сакральная, что впору поливать ее святой водой. В этот день, как уверяют правоверные хроникёры, латышский народ — весь, как один, с крыльями из бересты и сиянием свободы в глазах, «вырвался из русской тюрьмы народов» и провозгласил «Акт о независимости». Так и видится: трубы трубят, хор поет, ангелы проставляют печать «Independence Approved».

— Покажите документ, будьте так добры!
— Э-э... ну... он...
— Где?
— Там. В сакральном небытие.

Да, бумажка загадочно испарилась. Не в пламени битв, не в водовороте веков — просто растворилась в густом киселе патетики. Не беда, скажете вы, соседям тоже не повезло. У литовцев «Акт независимости» тоже превратился в мифологическую фею. Дошло до публичного заявления от MG Baltic: «найдёте — заплатим миллион»! Щедро, эффектно и абсолютно безопасно. Потому что миллион миллионом, а документа — хоть плачь, хоть празднуй — нет.

Но, честно говоря, скорее даже не «нет», а лучше бы и не было. Вдруг в этом «Акте» написано не то, что распевают в школьных гимнах? Вот неудобство-то: придётся праздновать не то, что написано, а писать не то, что празднуется. Опыт есть: литовцы из башни Гедимина уже давно вынесли «Статут Великого княжества литовского», написанного на некошерном старобелорусском. В экспозиции литовской святости такие подробности у туземной элиты вызывают бородавки.

Однако  перенесёмся на сцену 1918! 

      11 ноября 1918 года, в далекой Франции, в пригороде Парижа, представители Антанты и Германии, заседая в железнодорожном вагоне, заключают так называемое первое компьенское перемирие, завершившее военные действия страшной войны.

     17 ноября, всего за день до “провозглашения Латвиджы”, в Риге состоялось массовое собрание рабочих (по тем временам, это настоящий стихийный «майдан», но еще не восстание), на котором, была принята общественная резолюция, с требованием перехода всей власти в руки Советов.

        В городах - серьезная революционная буза, дело идёт к внутренней войне разлагающихся оккупационных войск с местным населением.

    За режиссёрским пультом Прибалтики —  практичный немец, хер Август Винниг - генеральноуполномоченный или  Generalbevollmächtigter — звучит гордо, как гильотина со смазкой.

       Публика бурлит, войска рыхлятся, в воздухе пахнет русским бунтом, бессмысленным и беспощадным. Цейтнот. Немецкая власть на территории бывшей Российской империи опасно качается и грозит рухнуть полностью.

     Винниг берёт за шиворот подручных активистов (кого дома нашли — тот и кабинет-министр), пинцетом достаёт из воздуха «Народный Совет Латвии», и — внимание! — вручает труппе готовую декларацию. Написана от руки, с надписью «Акт» для тех, кто любит заголовки толще, чем содержание. Независимость? Разумеется — «как бы». Функциональная. Чтобы «майданные настроения» пригладить, границы смазать, а повестку — подшить к германскому блокноту. Поэтому АКТ латышской независимости от 18 ноября 1918 - это клятва преданности аборигенов германскому Рейху. Ну а куда им, сиволапым, власть при наличии истинных арийцев?

О собственноручно собранном латышском «правительстве» господин Generalbevollmächtigter отзывался с язвительностью профессионального стендапера: аферисты, «полный нуль», «сварливый алкоголик», «опереточный шут». Генерал фон дер Гольц  добавил из Чернышевского: «лакейские натуры — раболепные и вероломные». 

Раболепные лакеи своё реноме оправдали. Уже на следующий день после «акта», они пошли на отчёт не к латышскому народу, а к херру  Виннигу, за что получили свои 30 сребреников -  22 ноября на счет «независимости» упало 3 миллиона 750 тысяч оккупационных марок - единственное финансирование «суверенитета». Точно так же случилось и с армией.  В  декабре  1918 «независимое» правительство подписало договор о военной помощи с теми же оккупационными немецкими частями, оставшимися в подчинении немецкого командования. Вот такой он – суровый латышский суверенитет образца ноября 1918.

Почти сразу после рассовывания по карманам немецкого транша «лакейские натуры — раболепные и вероломные» переметнутся под крыло Британии, и газета «Daily Herald» 19 ноября 1919 года напишет:

«Мы держим в руках Прибалтийские провинции, Польшу и Финляндию… Независимость этих государств – понятие условное. Ни одно из них не может сделать что-либо без нашего согласия».

Но это уже другая история…

А как же главный герой — «Акт»? Он по-прежнему героически отсутствует. Возможно, живёт на чердаке истории, где крысы читают межстрочье и плачут от смеха. Или утонул в чернилах, где слова «самоопределение» и «оккупационные марки» стоят в одной строке и не краснеют. Или, как всякая удобная легенда, существует ровно настолько, насколько нужен торжественный митинг: в стихах — да, в архиве — нет.

И всё же, праздник должен быть. Салют, фанфары, иконография свободы, «вечная благодарность», даже дрожь в руках, когда возлагают венок не к документу, а к искусно отредактированной идее. 

Есть дата. Есть легенда. Есть касса. Документа нет! Зато суетится комментатор и уверяет: «Он был, просто не пришёл». А если вдруг однажды найдётся — боюсь, ему первым делом устроят редактирование постфактум: вычеркнут «генерал-драматурга», вставят «народ-режиссёра», и, конечно, подпишут все те, кто опять не присутствовал. Традиция — дело тонкое.

Сакральная мораль, записанная невидимыми чернилами на полях истории: независимость — это когда ты сам выбираешь, чей карандаш переписывает твою прошлогоднюю правду. А «Акт»? Он где-то здесь, между строк, между субсидией и салютом, между «мы провозгласили» и «мы согласовали». Зачем трясти стеклянный саркофаг — вдруг выпадет реальность?! Ведь тогда праздник придётся отмечать по тексту, а не по афише. Да и победители окажутся другие…

А пока, по истечении 107 лет ничего не меняется. Латвией правят «лакейские натуры — раболепные и вероломные», а заметку из «Daily Herald» можно отлить в бронзе и поместить рядом с другими символами государства латышского, потому что это единственное, что есть истинного во всём прибалтийском балагане.