«Россия, которую мы потеряли» 2

Русская старина. Том 58. 1888. С. 619-623:
 

"Из времён крепостного права.
Бунт крестьян в деревне Снохиной Рязанской губернии в 1850-1851 гг.
<…>
В 1848 году скончался 79 летний старец "гвардии прапорщик" Пётр Васильев сын Иванов, владелец деревни Снохиной, Тумской волости, Каимовского уезда, имевший в то время 28 дворов и около 300 крепостных душ обоего пола. Деревня по смерти Петра Василиева перешла во владение сына его "штаб-ротмистра кавалера" Алексея Петровича сына Иванова, заявившего себя ещё при жизни отца с самой дурной стороны. В год смерти отца Алексеё Петрович имел уже 43 года. Семья его состояло из жены Софии Марковны, имевшей 36 лет, и девятилетней дочери Аделаиды. Гостил у него ещё слабоумный брат его Павел Петрович.

Неизвестно, получил ли штаб-ротмистр и кавалер Иванов приличное званию образованию, или же его умственный запас был не богаче, чем у Митрофанушки Простакова, но только Алексей Петрович не находил удовольствия ни в книгах, ни в семейной жизни, ни в хозяйстве. Любимыми его занятиями были попойки, покупка и смена лошадей, псарная охота, ссоры с соседями и систематическое угнетение крепостных рабов.
<…>
Понятно, как обращался помещик Иванов со своими крепостными. Живя не по средствам, он восполнял свои дефициты из крестьянского горба. Наложил он на крестьян оброку до 70 рублей с тягла, да барщинную работу заставлял исполнять всю сполна. Мужики для добывания оброка уходили на отхожий (плотничий) промысел, а бабы, исполняя барскую работу, не имели времени работать на себя, особенно летом в страдную пору. Непокорных и неисправных усмирял кнут.

Молодые женщины деревни Снохиной почти все без исключения несли особенную позорную повинность: Алексей Петрович, не смотря на свои немолодые годы, пользовался известным более на Западе, чем в России, "правом" первой ночи. Но и женщины средних лет не ускользали от внимания женолюбимого барина. С эротическими целями он не стеснялся слонятся во всякое время по домам своих рабов. Это сделало Алексея Петровича ненавистным не только для крепостных его, но и для всех жителей окрестных сёл и деревень. Даже священники села Тумы напререрым отказывались пред своим начальством иметь в приходе деревню Снохино, чтобы не быть в рабском страхе и повиновении у сладострастного тирана. Только земский суд, стряпчие да становые любили проводить время в имении Иванова, где были к их услугам все блага мира: вино, женщины, лошади и псы…

Долго, быть может, терпели бы снохинские крестьяне разорение и оскорбления от своего барина, но в воздухе уже носились слухи о "воле", которую царь будто бы подписал, да господа задержали. Крестьяне чутко внимали этим слухам, разносимым отставными солдатами, богомольцами и богомолками. Работавшие в 1850 году в Кремле снохинские плотники слышали от "царских слуг", т.е. от дворцовой прислуги, чт о в их деле с барином царь поможет, и что он нередко наказывал господ, притеснявших своих рабов. Узнав об этом, снохинские крестьяне подумали и порешили у царя правду искать. Составили просительную грамоту на высочайшее имя от всей деревни, избрали двух или, по другим известиям, трёх ходатаев и отправили их с грамотой в Петербург. Неизвестно, дошла ли до Государя-Наследника эта грамота и кто принял её от крестьян, но только ходатаи известили односельчан, что делу дан ход, а сами в деревню не возвратились, опасаясь мести барина.

Теперь снохинские крестьяне, в ожидании царского помилования, перестали повиноваться Алексею Петровичу, перестали платить оброки и ходить на барщину. Барин пытался их усмирить домашними мерами строгости, но никто не изменял общему согласию. Тогда Алексей Петрович донёс о "бунте" крестьян Рязанскому губернатору Кожину. Начались судейские справки о поведении крестьян, застращивания убеждениями, но крестьяне стояли на своём, твёрдо зная, что хуже не будет. Решено было усмирить бунтовщиков примерным наказанием. летом 1851 года из городапривезён был палач, эшафот и пргнан рота солдат. Наказанию, как всех снохинских крестьян, так каждого в отдельности предшествовал новый опрос, при чём присутствовал для увещания непокорных в епитрахели и с крестомсвященник села Н. Тумы, ныне здравствующий о. Е.Д. Допрашивали крестьян поодиночке. Одному из них, Архипу Иванову, одетому в суконный кафтан, губернатор заметил: "Вот ты не повинуешься, а сам одет как барин. Турдно ли тебе уплатить оброк?". Архип Иванов на это отвечал: "Я прежде был состоятельный мужик, а теперь у меня только один кафтан этот и остался Не хотите ли его взять?" И все другие крестьяне твёрдо отвечали, что этому барину они повиноваться не согласны. Вместе со снохинскими "бунтовщиками" потерпеть наказание пришлось созванным из соседних деревень для присутствия при экзекуции понятым за то, что они не захотели быть свидетелями снохинцев и своевольно разошлись.

День для сечения был назначен субботний в видах назидания, ибо в этот день из ближних и дальних селений проезжал через снохино народ в село Туму на базар. губернатор Кожин не любил делать дело кое-как. Секли понятых и бунтовщиков пучком лоз без счёту до беспамятства, когда умолкали крики и стоны наказуемых. Полумёртвых относили на рогоже в сарай и складывали в кучу. Устрашенный этим зверским наказанием, один понятой крестьянин деревни Симоновой Гурин, назначенный к сечению, ещё до своей очереди притворился уже наказанным, с охами и стонами, ползком и на четвереньках подвалился в сарай к груде полумёртвых тел. Обман удался. Подвыпившие начальники не заметили проделки Гурина, а из простых людей и солдат кто заметил - смолчал.
<…>
Всех жителей деревни Снохиной наказать не было возможности, потому что многие разбежались <…>. Помещик Иванов деятельно разыскивал бежавших, и изловленных наказывали сугубо. За тех же, которые не были изловлены, призывались к ответу и телесному наказанию их жёны, как укрывательницы.

Много было работы палачу. Он то и дело повёртывал окровавленные лозы в придорожном песке, чтобы они садче били. Один из наказанных крестьян не вынес наказания и сошел с ума. Зажила у него спина, но не зажила душа. Стал он задумываться, да заговариватья. Останавливался во время хождения и работы; заботился и говорил всё о "хлебушке для своей семьи". Таким он и помер.

Экзекуцией не ограничилось наказание "бунтовщиков": 12 домохозяев были сосланы на поселение Тобольскую губернию и 6 в арестантские роты. Кто в бегах, кто в ссылке, - и деревня Снохина опустела, как после вражеского нашествия. Оставленные на несколько месяцев солдаты проели в Снохине весь хлебный запас и всю живность. Они были бичём и для соседних деревень, из которых уводили среди белого дня скот и домашнюю птицу."

Деревня Снохино до сих пор существует, к слову.