06.06.1799. г. А.С. Пушкин. История русского бунта

А.С. Пушкин. История  русского бунта.

---

Он родился и вырос под свист ветра, в краю, где снег припудривал виселицы.

Пушкин — дитя метели и чернил.

Его друзья-​бунтари, те, что вышли на площадь с криком «Свобода!», давно стали тенями.

Рылеев, Кюхля…

Их имена висели на его губах, как проклятия.

Царь-​жандарм, Николай, щупал его стихи пальцами, обожжёнными порохом.

«Ты мой», — говорил он, а в ответ слышал: «Я — ветер. Ты поймаешь только пепел».

Декабристы казнены.

Их кровь въелась в мостовую, а Пушкин — жив.

Жив, чтобы писать письма в пустоту: «Презираю отечество…». ("Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство". Вяземскому)

Но чужая насмешка резала глубже петли.

Он стал сфинксом между двух огней: поэт-​вольнодумец в мундире камер-​юнкера.

Царь дал ему золотую клетку и сказал: «Пой!».

А он скрипел пером, как цепями: «История Пугачёва» — не книга, а крик в подземелье.

---

Русский бунт — это не огонь.

Это пепел, что ветер гонит в глаза, смешивая с солью потёкших слёз.

Он начинается не с топора, а с тишины.

С той, что копится под лавками, в щелях изб, под грузом лаптей, что стоптаны в пыль на дорогах меж Нижним и Оренбургом.

Где мужик крестится на икону, царапая лбом половицы, и шепчет сквозь стёртые в кровь губы: «Довольно».

А потом гнёт спину снова — будто и не говорил.

Пока не наступит ночь, когда даже печь перестаёт хранить тепло, и в горле застревает комом это самое «довольно», обрастая колючками.

Пушкин писал об этом не чернилами — ржавой кровью из порезов истории.

Его перо скрипит, как телега по мёрзлой грязи.

Пугачёв у него — не злодей.

Он — зеркало, в котором угасла империя, трещина в позолоте двуглавого орла.

Борода, как пламя, выжженное по щекам степным ветром.

Глаза — два ножа, затупленных о крики девок в захваченных крепостях.

А за спиной — толпа, что бродит меж берёз, словно стая волков, забывших, зачем воют. Они ищут не царя, не правды —ищут кости, чтобы точить зубы.

И находят.

Бунт — это когда царь в Зимнем, под парчой, пьёт вино из венецианского бокала, а мужик в поле, сопя, грызёт корку, промокшую от дождя.

Оба кричат в пустоту: «Свобода!» — но один имеет в виду корону, другой — кусок хлеба. И оба правы. И оба лгут.

Потому что свобода — это птица, что машет крылом над виселицей.

Хватаешь — остаётся лишь горсть перьев, липких от чужой крови.

Петруша Гринёв на эшафоте видит снег. Белый, чистый, как саван.

А Пугачёв ему машет рукой, будто сосед через забор: «Эй, барин, прости… да не мне ты это говори».

И смеётся, пока петля не затягивает горло.

Потому что бунт — это когда палач и жертва пьют из одного ковша.

А после — рубят друг друга в капусту, и не разберёшь, где чьи кишки в сугробе.

И только сани Екатерины скрипят где-то за горизонтом, увозя в столицу доклад: «Всё спокойно».

Казнят Пугачёва на площади.

Народ молчит.

Бабы крестятся, пряча детей за юбки.

Мужики смотрят в землю — будто хотят провалиться в неё.

Только воронья стая — та самая, что век кружит над Русью — каркает: «Бессмысленно!».

А Пушкин в кабинете пишет.

Свеча коптит, тень от пера пляшет на стене, как повешенный.

Он пытается зашить рану иглой из слов.

Но чернила — всё та же кровь.

Та, что сочится из-под ногтей Савельича, из горла капитана Миронова,  из глаз Маши, что теперь навек остекленели от ужаса.

---

Русский бунт — не «бессмысленный».

Он — как река, что замёрзла и треснула.

Лёд режет ладони, а под ним — бездна.

Там, на дне, лежат: топор Разина, петля Пугачёва, маузеры октября, пустые бутылки девяностых…

И все они шепчут одно: «Зачем?» 

Но эхо возвращается пустым — только свист метели да вой голодных псов на окраинах.

.

А Пушкин — он там же. Сидит на камне, поросшем мохом, записывает.

Ветер треплет его бакенбарды, срывает листы с каракулями.

«Эх, народ… — улыбается он грубо, — да вы же сами себе злодеи и святые».

И добавляет в черновик: «Но без этого — не Россия. Без этого — не мы».

А потом зачёркивает.

Снова пишет.

Снова рвёт.

Потому что правда — она как пуля: если вынуть из раны — истечёшь кровью.

Если оставить — сгниёшь заживо.

.

Только вороны помнят.

Они всё видят: как Емельян идёт на плаху, как Гринёв целует руку императрице, как Пушкин падает в снег у Чёрной речки.

Каркают, каркают — да кто их слышит?

Разве что ветер, что гуляет по Волге, да степь, что впитывает крики в свою тысячелетнюю кожу.

А бунт — он уже ползёт, как дым из-под земли.

Где-то под Казанью мужик опять шепчет: «Довольно».

---

Костёр, который не гаснет

Русский бунт — это дед, что сидит на завалинке, точит косу.

Лезвие скрипит, как старая песня.

Он знает: скоро трава взойдёт гуще от крови.

Его внук, в рваном зипуне, уже мастерит петлю из конопли.

А в избе баба плачет, замешивая тесто с пеплом.

Печь дымит — будто души предков не могут найти дорогу домой.

Пугачёв здесь не мёртв.

Он — тень на стене, когда гаснет лучина.

Он шепчет: «Поднимись» — и мужик встаёт, спотыкаясь о собственные цепи.

Его бунт — не против короны, а против холода в груди.

Против утрат, что копятся, как ржавчина на косе.

Против детей, которые рождаются уже стариками.

.

Пушкин это видел.

Он бродил по ярмаркам, где торговали верёвками для виселиц и гробами навырост.

Слушал, как нищие поют о Разине, словно о живом.

Нюхал воздух, пропитанный дымом сожжённых деревень.

И писал. Не пером — обломком сабли, найденной на поле боя. Каждая буква — шрам.

---

Бунт — это когда в церкви вместо молитвы слышится стук топора.

Когда иконы плачут смолой, а колокола звонят в пустоту.

Когда река Волга несёт не воду, а пепел сожжённых лодок.

И Пушкин стоит на берегу, снимает цилиндр, ловит в него крики.

А потом отдаёт ветру — пусть унесёт. Всё равно не напечатают.

Только вороны пишут продолжение.

Клювами на снегу.

Но утром следы заносит метель.

И опять начинается сначала: мужик шепчет «довольно», царь пьёт вино, поэт рвёт черновики.

Круг замкнулся.

Игра в бунт идёт на повтор.

Ставки — души.

Выигрыш? Возможность сгореть, а не тлеть.

---

P.S. 

Он умер не от пули.

От удушья.

От века, что впивался в глотку, как тугие воротники мундиров.

Его судьба — не биография, а рваная нота в симфонии империи.

Поэт, которого давили жернова: бунт, предательство, любовь, долги.

«Лучше посох и сума…» — бормотал он, но шёл на дуэль, как на бал.

Пушкин — зеркало, разбитое вдребезги.

В каждом осколке: декабристская виселица, царский сапог, смех Дантеса.

Собери их — и порежешься до смерти.

---

...Станица стояла, как старый шрам на лице земли, избы кособочились, будто пьяные казаки после драки, а ветер выл в печных трубах, словно души повешенных стрельцов, которым так и не дали слова на последнем допросе, здесь, в этой проклятой колыбели, где Волга пьёт слёзы Дона, родились два огня — Емельян и Степан, между ними — сто лет, но одна судьба, как две капли крови в одной реке, они выросли под одним небом, только небо это было натянуто, как барабанная кожа, и били в него не палочками, а саблями, их матери пели им одинаковые  колыбельные про волю, но воля то всегда где-​то там, за горизонтом, куда не доскачет даже лихой казак.

---

---

---

---

К Чаадаеву

Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;
Но в нас горит еще желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

— Александр Пушкин, 1818 г.

.

P.P.S. В селе Михайловском установлен памятник зайцу, который, согласно легенде, спас жизнь Александру Пушкину. В декабре 1825 года поэт собирался выехать в Петербург, но на окраине села ему дорогу перебежал заяц — это считалось дурной приметой. Пушкин решил вернуться обратно, и, как оказалось позже, в это время в Петербурге началось восстание декабристов. Фигурка зайца расположена на верстовом столбе, на котором написано:

«До Сенатской площади осталось 416 верст».

---

 P.P.P.S Вся эпоха мало-помалу стала называться пушкинской. Все красавицы, фрейлины, хозяйки салонов... постепенно начали именоваться пушкинскими современниками, а затем просто опочили в картотеках и именных указателях пушкинских изданий. 
Он победил и время и пространство. 
 
— Анна Ахматова, 1966 г.

---

.

«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа… Никогда ещё ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим… Пушкин умер в полном развитии своих сил и унёс с собою в гроб великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

 (Из речи Федора Достоевского о Пушкине)

.

.

.

---

Чириков С.Г. Учитель рисования в лицее.

Центральный музей Пушкина в Спб.

.

---

По последним исследованиям  английских учОных, сексуально удовлетворенные читатели гадости в комментариях не пишут.

.

---

Для незарегистрированных пользователей. Больше разборов в телеге.