Упала лошадь. Почти рождественская история

Когда-то, давным-давно существовал обычай рассказывать под Рождество страшные истории, но, желательно, с хорошим концом. Попробую это сделать и я, но, поскольку литературными дарованиями не наделил меня создатель, привлеку для этого матёрых (и не очень) классиков нашей словесности, проследив судьбу одного из её персонажей, созданного гением Некрасова и затем больше столетия жившего своею жизнью в нашей массовой (и не очень) культуре.

Знакомимся:

Это кусочек цикла «О погоде», написанного Николаем Алексеевичем Некрасовым на рубеже 50-х-60-х гг. позапрошлого века, цикла не самого известного, и в школьной программе не представленного, но неожиданно оказавшего большое влияние на русскую культуру.

Итак, наша история начинается в конце 1850-х гг., её действующие лица: упавшая на улице Лошадь, хохочущая толпа, избивающий её Возница и Прохожий, он же альтер эго автора, которому жалко истязаемое существо, но он бессилен что-то сделать.

Десяток лет спустя эта же героиня возникнет под пером Фёдора нашего Михайловича Достоевского, как персонаж кошмарного сна, который видит Раскольников в романе «Преступление и наказание».

«И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и проходят мимо кабака;… а подле кабачного крыльца стоит… одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая… клячонка… Но вот вдруг… из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-препьяные… мужики…«Садись, все садись! — кричит один, ещё молодой, с толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, — всех довезу, садись!» Но тотчас же раздаётся смех и восклицанья:

— Этака кляча да повезёт!…

— Садись, всех довезу! — опять кричит Миколка… — Говорю, садись! Вскачь пущу! Вскачь пойдёт! — И он берет в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску.

— Да садись, чего! — хохочут в толпе. — Слышь, вскачь пойдёт!…

Все лезут в Миколкину телегу с хохотом и остротами. Налезло человек шесть, и ещё можно посадить. Берут с собою одну бабу, толстую и румяную… Кругом в толпе… смеются, да и впрямь, как не смеяться: этака лядащая кобылёнка да таку тягость вскачь везти будет! Два парня в телеге тотчас же берут по кнуту, чтобы помогать Миколке. Раздаётся: «ну!», клячонка дёргает изо всей силы, но не только вскачь, а даже и шагом-то чуть-чуть может справиться, только семенит ногами, кряхтит и приседает от ударов трёх кнутов, сыплющихся на неё, как горох. Смех в телеге и в толпе удвоивается, но Миколка сердится и в ярости сечёт учащёнными ударами кобылёнку, точно и впрямь полагает, что она вскачь пойдёт…

— Папочка, папочка, — кричит он отцу, — папочка, что они делают! Папочка, бедную лошадку бьют!... он вырывается из… рук и, не помня себя, бежит к лошадке. Но уж бедной лошадке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дёргает, чуть не падает.

— Секи до смерти! — кричит Миколка, — на то пошло. Засеку!…

— Не трошь! Моё добро! Что хочу, то и делаю. Садись ещё! Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!…

— По морде её, по глазам хлещи, по глазам! — кричит Миколка.

…Раздаётся разгульная песня, брякает бубен, в припевах свист. Бабёнка щёлкает орешки и посмеивается.

…Он бежит подле лошадки, он забегает вперёд, он видит, как её секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слёзы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает всё это. Одна баба берёт его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке…

— А чтобы те леший! — вскрикивает в ярости Миколка. Он бросает кнут, нагибается и вытаскивает со дна телеги длинную и толстую оглоблю…

— Моё добро! — кричит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю. Раздаётся тяжёлый удар… оглобля снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвёртый, мерно, с размаха. Миколка в бешенстве, что не может с одного удара убить…

— Эх, ешь те комары! Расступись! — неистово вскрикивает Миколка, бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом… Удар рухнул; кобылёнка зашаталась, осела, хотела было дёрнуть, но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все четыре ноги разом.

…Кляча протягивает морду, тяжело вздыхает и умирает…

— Ну и впрямь, знать, креста на тебе нет! — кричат из толпы уже многие голоса.

…Но бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает её мёртвую, окровавленную морду и целует её, целует её в глаза, в губы… Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку. В этот миг отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его, наконец, и выносит из толпы…»

Фёдор Михайлович верен себе: взяв за основу некрасовский образ, он доводит его до последней степени «достоевщины», накачивая (и даже перекачивая) эмоциями сцену, доводя её до апогея бесчеловечности, превращая человеческую толпу в сборище чудовищ (некоторые, впрочем, людьми остаются, не только главный герой). Многие Достоевского за подобную «эмоциональную перекачку», кстати, и не любят, хотя, конечно же, не признаются — он же памятник!

Наверно, это самая жуткая сцена во всей русской литературе, да и в мировой ещё поискать надо что-то пострашнее. В отличие от некрасовского оригинала здесь несчастную Лошадь забивают насмерть, толпа хохочет не просто над избиением, а именно над чудовищно жестоким убийством его, Прохожий (здесь он вообще ребёнок для усиления эмоционального напряга) не «уныло» рассуждает — «вступиться/не вступиться», а вступается, хотя и бессильно, и бесполезно.

Но время идёт. И новый век кардинально меняет судьбу нашей героини. И делает это усилиями великого пролетарского поэта Маяковского, в его «Хорошем отношении к лошадям»:

На дворе революция, первый год советской власти, жизнь меняется, меняется страна, и Маяковский меняет весь некрасовский сюжет, переворачивает его с ног на голову (или с головы на ноги — это уж кому как). Во-первых, появляется классовый подход: Лошадь падает не непонятно где в Петербурге (у Некрасова) и не перед «последним кабаком у заставы» (у Достоевского), а в самом центре Москвы, на Кузнецком мосту, который даже в 1918 году был местом массового скопления отнюдь не пролетариата. А значит, во-вторых, смеющаяся толпа — это сборище отнюдь не простонародное, как было у русских классиков (противопоставленное Прохожему, который интеллигент), а Лошадь из несчастной жертвы русской народной темноты и дикости превращается в замотанного тяжёлым трудом работягу (как и сам Прохожий), что подчёркивается знаменитым «все мы немножко лошади». То есть противостояние "Прохожий vs толпа" из "просвещённый интеллигент vs дикий народ" превращается в "работяга vs бездельники" (и вполне возможно - интеллигенты). Исчезает жестокое избиение и садист-Возница. Прохожий из бессильного созерцателя становится деятельным помощником, благодаря поддержке которого наша героиня нашла в себе силы встать и продолжить свой путь, а понятие «жить» неразрывно связалось с понятием «работать».

Что характерно — у всех авторов, отдавших дань этому сюжету, присутствует именно лошадь, кобыла, а отнюдь не конь. Она везде — именно она, это подчёркивается и Некрасовым, и Достоевским, и Маяковским.

В конце концов, у нашей героини даже имя появляется. То ли в конце 1940-го, то ли в начале 1941 гг. поэт и драматург Ярослав Иванович Родионов и композитор Никита Владимирович Богословский пишут «Песню старого извозчика» про древнюю клячу, везущую по Москве (где прописал её ещё Маяковский) уже не тяжёлую телегу с грузом, а лёгкую извозчичью коляску. Теперь она — снова старая работяга, но доживающая свой век в эпоху асфальта и метрополитена. Песня в 1942 году стала частью репертуара джаз-оркестра Леонида Осиповича Утёсова и с тех пор вошла в золотой фонд советской эстрады.

Но полно! Разве ж это она? С чего это можно было решить, что эта Маруська — та самая, некрасовская Лошадь? В тексте песни ведь ни намёка нет на этот старый сюжет? А его добавляет Утёсов, в самом конце: «Упала, милая, ай-яй-яй!», соединяя Возницу с Прохожим и возвращая этот старый образ русской литературной классики.

И в мультфильме 1982 года «Старая пластинка» Вячеслава Михайловича Котёночкина утёсовская (она же некрасовская) героиня появляется снова, и, назло всем, сквозь время въезжает из Москвы конца 30-х в Москву начала 80-х годов века двадцатого.