По мотивам обсуждения современного комплекса суггестивных воздействий на узбекский народ, с напоминанием цивилизационного выбора некоторых его представителей (Худояр-хан) полагаю полезным необходимым напомнить другого Деятеля.

ИтакЪ:

---

Глава 24 «Степной рыцарь»

Знакомьтесь: Букенбай Караулы из рода табын, известный казахский батыр. Слово «батыр» нам всем прекрасно знакомо, в славянских языках оно звучит как «богатырь». Батыры-богатыри, как мы все знаем, это лучшие воины: самые сильные, самые ловкие, самые храбрые, самые умелые, при этом частенько выбившиеся из самых низов.

Но есть небольшая разница. Если для русских «богатырь» — это нечто давнее, отжившее, былинное, то у казахов ситуация была прямо противоположной. Годы войны с Джунгарией — это золотой век казахского батырства, пик этого института, именно тогда жили и воевали самые знаменитые казахские батыры. Легенда русской Большой Игры Чокан Валиханов позже назовет это время «рыцарской эпохой» и трудно подобрать лучшее сравнение. Это и впрямь были времена своеобразного «Круглого стола» в казахской степи, и внушавшие ужас врагам имена тогдашних степных ланцелотов и персивалей до сих пор назубок знают все казахи.

Оно и неудивительно. И до и после батыры были прежде всего «рыцарями барымты», и только эти злосчастные, в общем-то, для казахов годы потребовали от батыров нечто большего — встать грудью не только за себя и за свой род, а подняться на защиту всего народа.

Что? Что такое барымта? Ну, это совсем просто. Тогдашние казахи — это народ воинов. Но чаще всего и продолжительней всего казахи воевали между собой — барымта иногда не прекращалась столетиями. Грубо говоря, барымта — это насильственный захват чужого скота, имущества и, собственно, хозяев имущества. От тривиального разбоя барымту отличает то, что обычно посредством ее сводились счеты не между людьми, а между родами. Допустим, один кочевник обидел другого кочевника — невесту украл, брата зарезал или просто лошадей себе отогнал. Попытки решить дело миром ни к чему не привели — суд биев признал его виновным, постановил возместить ущерб, но он ничего возмещать и не думает, сидит у себя в ауле и смеется. Тогда обиженный собирал всех родичей на барымту и большим отрядом шел и забирал силой всю сумму иска, попутно прихватывая и вообще все, что было, включая ясырь — невольников. От обычного набега барымта отличалась своей демонстративностью — в путь отравлялись обязательно при свете дня и открыто объявляли этот набег барымтой. Барымтовать, как правило, отправлялись все взрослые мужчины рода, отказаться от участия в барымте значило признать себя трусом и навеки загубить свое доброе имя.

Потом, естественно, ограбленный род собирался на ответную барымту и процесс становился бесконечным. Самые ловкие и бесстрашные барымтачи и назывались народом «батырами», они быстро приобретали авторитет, власть и влияние в своем роду, а заодно и богатство. Ведь барымта стала не только вечным проклятием казахской экономики, но и немаловажной статьей дохода, даже поговорка появилась: «Кто боится барымты, тот не будет скотоводом».

Естественно, в таких условиях сложно было стать батыром «общенационального», так сказать, значения. В своем-то роду он, естественно, считался батыром, но стоило отъехать в другой род, как сразу начиналось: «Кто? Он батыр? Да он конокрад! Вот у нас батыр так батыр!!!». И лишь когда встал вопрос о выживании казахов как этноса, в многочисленных битвах с джунгарами родились «общеказахские» батыры, почитаемые всем народом и частенько становившиеся во главе всеобщего ополчения.

Одним из таких всеми почитаемых батыров и был Букенбай Караулы из рода табын. Я вовсе не случайно все время подчеркиваю его происхождение, «из рода табын» — это важно.

Во-первых, потому, что батыров по имени Букенбай в тот золотой век степного рыцарства было как минимум трое (кроме нашего, славились еще Букенбай Буркуткаулы из рода шакшак племени аргын и Букенбай Акшиулы из рода канжигалы племени аргын), все они жили в одно и то же время и их, естественно, путали, путают и будут путать.

Во-вторых, у кочевых народов, возникших на обломках империи Чингисхана, есть «сквозные» роды, существующие в нескольких этносах. Найманы, к примеру, известны в составе казахов, монголов, каракалпаков, киргизов, алтайцев, ногайцев, узбеков, цонголов и западных бурят. Род «табын» не является в этом смысле исключением — до сих пор есть казахские табыны и башкирские табыны. Как вы уже наверное догадались, именно к башкирскому роду «табын» и принадлежал отправившийся на поиски Букенбая русский подданный Таймас Шаимов. Оба табыны, оба батыры — ну как им было не подружиться?

И-23: пищей для размышлений на тему физического смысла *современного* понятия «нация» (с разворачиванием до цели Творения в лице «национальных государств». Ну и о «братских народах» тож…

Табыны, кстати, всегда славились воинской отвагой и дали России немало героев, как в давнем, так и недавнем прошлом. Так, из казахских табынов происходила, к примеру, Алия Молдагулова — погибшая на фронте девушка-снайпер, Герой Советского Союза, лично уничтожившая 78 фашистских солдат и офицеров, памятники которой стоят в шести городах бывшей большой страны. А башкирские табыны дали стране, к примеру, генерала Минигали Шаймуратова, одного из известнейших персонажей советского периода Большой Игры. Бывшего матроса и буденовца, самостоятельно изучившего английский, китайский, татарский, уйгурский и казахский языки, долгие годы работавшего «на земле» в Турции и Китае, и геройски погибшего в рукопашной во время рейда по тылам противника, который совершала возглавляемая им 112-я башкирская кавалерийская дивизия.

И-23: К вопросу об обобщении степени пригодности инородцев к слудбе в Имперской армии. Они (инородцы) очень разные бывают…

Башкирцы, при всех *былых* национальных… особенностях ещё в Отечественную в Парыже погостить успели.

Но я отвлекся. Третья причина, по которой я акцентирую внимание на происхождении Букенбая заключается в том, что табын — это пусть и славный, но не совсем знатный и влиятельный род. Скорее уж наоборот. А это в те времена было более чем важно. Вспомнив ту же барымту — огромное значение имела элементарная численность рода. Простая арифметика войны — если малочисленный род живет в окружении многолюдных, то просто из-за количества выставляемых ими и нами бойцов, соседи в условиях непрекращающейся барымты скоро разграбят его до нитки. Умные ханы это понимали, потому и проводили периодически политику укрупнения колхозов, пардон, родов.

Так вот, род «табын» укрупнили буквально за несколько десятилетий до посольства Тевкелева, и сделал это предшественник Абулхаира, великий хан Тауке. Он свел рода табын, тама, кердеры, кереит, телеу, рамадан и жагалбайлы в единый племенной союз, который так и назвали: «жетыру», то есть «семь родов».

Это важно для характеристики человека, который начал свой жизненный путь, родившись «кара-суйек» («черной костью», то есть незнатным человеком) в маленьком и незначительном роде. И это среди казахов, у которых до сих пор в ходу пословица: «Если у кочерги длинная ручка — она не обжигает пальцы, если у тебя много родичей — люди не тронут тебя».

Итак, знаменитый батыр Букенбай Караулы из рода табын родился в каком-то году последней трети XVII века где-то в районе озера Арал. С юных лет он активно включился в войну с джунгарами, одержимый местью за погибших в битвах с ойратами четверых старших братьев. Очень быстро заработал огромный авторитет безоглядным бесстрашием, отменным воинским умением и, главное, недюжинным умом. Еще юношей получил звание «батыр», приблизительно в начале XVIII века избран бием (старшиной) рода табын Младшего жуза. Как глава табынов, в 1710 году участвовал в знаменитом курултае Младшего и Среднего жузов в Приаральских Каракумах, после которого приобрел всеказахскую известность своим невероятным по силе выступлением, в котором призывал объединить разрозненные отряды ополчения в единый кулак для отпора джунгарам. Именно на том курултае Абулхаира избрали ханом, а известный «полевой командир» Букенбай был выбран главнокомандующим единого общеказахского ополчения. В течение следующих двух десятилетий практически непрерывно воевал с джунгарами «в первых огнях и выездах», командуя крупными воинскими соединениями. В 1726 году ходил вместе с ханами Абулхаиром и Семеке против волжских калмыков, а затем более года провел в ставке правителя Калмыцкого ханства Цэрэн Дондука в качестве заложника невозобновления боевых действий. На его кандидатуре настоял сам калмыцкий хан, зная — потерять Букенбая казахи никогда не рискнут.

Ко времени появления в степи Тевкелева Букенбай, формально оставаясь лишь главой табынов, фактически контролировал через друзей и родственников весь «жетыру» — к примеру, его племянник, вышеупомянутый Есет-батыр, сам рыцарь далеко не из последних, был главой рода «тама». А жетыру — это практически треть Малого Жуза, более семи тысяч семей, то есть при необходимости Букенбай мог выставить не меньше десяти тысяч сабель.

Думаю, теперь понятно, почему нашего переводчика все отправляли к Букенбаю? И вот этот человек переступил порог гостевой юрты, в которой поселили русского посланника.

Глава 25 «Разговор глаза в глаза»

Тевкелев, понимая, что ставка — «ва-банк», и от этой встречи зависит гораздо больше, чем просто успех посольства, отослал из юрты всех, даже верного Таймаса. И по старой привычке разведчика внимательно изучал гостя. Огромный, как медведь, с седой головой, Букенбай, несмотря на возраст и телосложение, двигался с вкрадчивой грацией кота. Не надо было быть воином, чтобы понимать, насколько страшным противником он будет в поединке.

Букенбай легко сел на кошму, благодарно кивнув, принял пиалу с чаем и, так и не сказав ни слова кроме «Ассалам алейкум», выжидательно посмотрел на хозяина — зачем, мол, звал?

Да, это человек принципиально иного типа, нежели Абулхаир-хан. Властитель Малого жуза тоже был кем угодно, только не дураком или трусом, свою отвагу хан доказывал много раз и звание батыра в своем титуле Абулхаир носил по праву. Но при этом Абулхаир оставался очень шумным, многословным, предельно хитрым, и, как бы сейчас сказали, «скользким» человеком — одно, знаете ли, другому не мешает. Букенбай же…

Первое слово, которое приходило на ум при взгляде на него — «матерый». Очень немногословный, испещренный шрамами ветеран с умными глазами. Воин до мозга костей, но воин, привыкший отвечать за многие тысячи бойцов. Знающий цену человеческой жизни, но с легкостью отправляющий на смерть сотни, чтобы спасти тысячи. Видевший в этой жизни все, и, в отличие от многих, сделавший из увиденного выводы. Лучший в мире друг, самый страшный враг и очень, очень опасный человек.

Тевкелев к этому моменту тоже давно не был зеленым юнцом и прошел через многое, поэтому прекрасно понимал, что от того, что он сейчас скажет, зависит не карьера, а жизнь. И знал первое и главное условие этого разговора — с такими, как Букенбай, играют только с открытыми картами, говорят начистоту.

Тевкелев, очень волнуясь и спотыкаясь от волнения на казахских диалектных словах, начал речь. Начал с самого главного для него в тот момент:

— Меня хотят убить.

Убить нечестно и несправедливо. Ибо приехал я сюда не своей волей, а был послан своей императрицей. И не по хотению Белой Царицы, а по просьбе Абулхаир-хана. По его просьбе, а не затем, чтобы насильно загнать казахов в подданство. Никто вас не неволит, если произошла ошибка, и вы не хотите быть русскими подданными — просто отпустите меня.

Я далеко не самый главный в России человек, и, убив меня, никакого ущерба вы России не нанесете. А вот гнев России вызвать можете, и вы даже не представляете, какого медведя разбудите этим поступком. Не обижайся, но не надо будет даже русских войск — хватит и одних калмыков и башкир. Сейчас они воюют с казахами своей волей, в охотку, но вам и это тяжело. А что будет, если их прямо отправят на вас? Да еще и помогут? А ведь кровь моя, кровь посла великой империи не останется неотомщенной…

И здесь гость впервые открыл рот:

— За Бековича так никто и не ответил, — не отрывая взгляда, уронил он, и, замолчав, продолжил сверлить глазами хозяина.

Это было туше. Тевкелеву ли не знать — сколько в Азии стоит репутация. Высокие господа в Петербурге просто не понимали, что в Азии все всегда всё обо всех знают. И помнят — иногда столетиями. Это правда — когда уже во второй половине XIX века русские линейные батальоны двинулись на Хиву, ее жители даже не задавались вопросом — за что? И так всем понятно, что орысы мстят за Бековича, злодейски убитого полтора века назад. Господам в напудренных париках, фланирующим по петербургским паркетам, просто неведомо — насколько упали акции России в Степи, когда злодейство хивинцев так и осталось неотомщенным.

И-23: то есть для произведения должного впечатления на Восток ни в коем случае нельзя забивать на возврат геополитического должка за скоропостижнуую кончину Павла Петровича (и далее по списку). Со всеми накапавшими процентиками.

Но Тевкелев в такие игры играл не первый год, поэтому, к удивлению гостя, не смутился, а усмехнулся.

— Верно говоришь — не ответил. И тому были причины. Сначала причина называлась «Шведская война», где каждый солдат был на счету. И мы победили. Потом был Персидский поход, и не мне тебе рассказывать, что такое маленькая Хива, а что — Великий Иран. И мы победили. А по возвращении из похода наш великий царь Петр волею Аллаха ушел в лучший мир. Потом у нас был долгий период Смуты и опять-таки, ты лучше меня знаешь, удобно ли во время раздоров проводить военные кампании. Но теперь Россия оправилась и встала на ноги.

— Стоит ли вам сейчас проверять ее терпение еще раз? — вкрадчиво поинтересовался посол. — Сам знаешь, одну обиду могут и снести, но если докучать кому-то постоянно — даже самый робкий человек достает саблю. Ведь Хива далеко, а вы — близко, под боком.

— И потом, заметь, — продолжил Тевкелев, — когда в 1726 году хивинский хан прислал послов мириться^[102] — их кто-нибудь тронул? Нет, их приняли и невредимыми отправили обратно. А знаешь, почему? Потому, что во всем мире нет таких неправедных стран, где бы за обиду спрашивали с послов. Если нам надо отомстить — мы идем и воюем, а не убиваем послов. У всех у нас, тюрков, где бы мы ни жили — в России, в Степи, в городах Турана или на Босфоре, есть пословица: «Послов не рубят, не секут». То есть — не убивают, и не позорят. Они не сами пришли, а волею своих владык, надеясь на порядочность хозяев. Поэтому сам суди, своим умом, почтенный Букенбай, как тебе лучше поступить. Если поможешь мне — у тебя будет возможность узнать, сколь велика может быть милость Белой Царицы. Подумай сам, что лучше — за доброе дело получить доброе вознаграждение или за совершенное зло ожидать ответного зла?

Тевкелев замолчал, зная, что такие как Букенбай не любят долгих разговоров. Пауза все тянулась и тянулась. Гость вертел в руках пустую пиалу, казавшуюся совсем крошечной в его огромной лапище, и явно что-то взвешивал, по-прежнему неотрывно глядя на хозяина. Потом, решившись, он поставил пиалку на низкий столик, накрыл ее ладонью, показывая, что угощение закончено, и легко, не касаясь руками пола, поднялся.

— Я помогу тебе, человек Белого Царя, — уронил он и повернулся к выходу.

— Погоди! — остановил его Тевкелев. — Милость Белой Царицы когда еще будет, а пока, прошу, прими от меня эти ничтожные дары.

И он жестом указал на груду товаров, еле поместившуюся в юрте. Переводчик, понимая, что не время экономить, не поскупился и выложил товаров на 500 рублей, огромную по тем временам сумму, пятую часть всего того, что было у посольства. Всем одаренным казахским старшинам вместе взятым не досталось и половины этой суммы.

Гость лишь скользнул по груде вещей взглядом, мгновенно оценив щедрость хозяина — человеку, взявшему в жизни горы добычи, это не составило никакого труда. А потом опять разверз свои как будто сросшиеся уста и сказал неслыханную, невозможную для казаха фразу:

— Я не возьму.

И, глядя на вытянувшееся лицо Тевкелева, неохотно пояснил — чтобы не обидеть хозяина:

— Я помогу тебе, человек Белого Царя. Но не за деньги. Никогда в своей жизни я не служил никому за деньги. Я уже сед — не стоит начинать. Увидимся.

И он повернулся, этот странный человек, и вышел.

Оставив Тевкелева в полном замешательстве, глубоком внутреннем раздрае и на грани истерики. Свое тогдашнее состояние он честно описал в дневнике:

«Однако переводчик Тевкелев остался быть в сумнении, не уповая на то Букенбая-батыря обнадеживание, что все киргисцы ненасытным оком, что ни увидят, желали б захватить, а он из всех один на то не склонился и не пожелал, и не имеет ли каковой льсти и обману, и до времяни решил обходиться Тевкелев с ним политикою».

Глава 26 «Курултай»

К грядущему курултаю Тевкелев готовился загодя, деловито и обстоятельно — как к собственным похоронам. На следующий день после свидания с Букенбаем российский посланник уполовинил свой конвой. В Уфу, вроде как с посланием к губернатору, ушла ровно половина сопровождавших его лиц: пять человек дворян, пять человек казаков, да сотня башкир. С ними в дальний путь отправился и приблудившийся в первый день «казахский пленник», яицкий казак Яков Болдырь. Тевкелев с оставшимся конвоем вышел в степь проводить отбывающих, и долго стоял, молча глядя вслед уходившему в Россию каравану. Потом вернулся в свою гостевую юрту и записал в полевом дневнике резоны своего странного на первый взгляд поступка: «Дабы не все погибли».

И едва он положил перо, как полог юрты откинулся, и к российскому послу вошел незваный и нежданный гость — странный батыр Букенбай.

Поздоровавшись, гость молча опустился на корпача — тонкий матрасик. Жестом пресек попытку хозяина распорядится насчет чая, и опять испытывающе вперился глазами в Тевкелева. И по обыкновению своему лишь после паузы произнес фразу, которую русский посол ждал очень давно и боялся больше всего на свете:

— Все уже прибыли. Курултай будет завтра, татарин.

Обреченно выдохнувший Тевкелев открыл было рот, но Букенбай-батыр вновь жестом остановил его:

— Погоди, потом скажешь. Слушай меня внимательно, татарин. У меня нет для тебя добрых вестей. Я не знаю, что будет на курултае и чем он закончится. Скорее всего — ничем хорошим, народ очень сильно зол на Абулхаира и на тебя. Но ты не бойся, человек Белого царя — убить тебя я не дам. Больше ничего обещать не могу, а убить не позволю — на это моей силы хватит. Так что не бойся, татарин. Что бы там ни случилось — не бойся. Они страх почуют и тогда всей стаей на тебя кинутся. После этого мне будет гораздо труднее тебя отбить. Это все, что я хотел сообщить. Теперь, если тебе есть что сказать — говори.

После этой невиданно длинной для Букенбая речи у российского посланника сдали нервы, и все, что произошло дальше, он еще много лет вспоминал со стыдом. Первый и последний раз за эту экспедицию он сорвался и позволил себе проявить слабость. Выпустил свою неуверенность и страх наружу и облек их в слова. Излился этому странному малознакомому казаху, можно сказать — выплакался.

— Есть ли мне что сказать? Да, Букенбай, мне есть что сказать. Я первый раз в жизни не знаю, что мне делать. Поверь мне, казах, я давно уже не безусый юнец и кое-что в своей жизни видел. Всякое было, и со смертью я встречался не раз, иногда видел ее совсем рядом, в двух шагах. А сейчас — признаюсь только тебе — мне страшно. Страшно, потому что я не понимаю ни-че-го! Я не понимаю твой народ, Букенбай-батыр, я не понимаю, что такого ужасного я сделал, чтобы меня убивать. Не понимаю вашего отношения к людям, к гостям, наконец. Понимаешь? Страшна не опасность, вот это непонимание того, что происходит — вот что выбивает у меня почву из-под ног и делает меня слабым. Вот почему я ничего не могу делать. Я как будто повис в воздухе, и мне нужно хоть что-то, за что я смогу зацепиться. Повторюсь — я не понимаю твой народ. Аллах с ним, с уважением к послу, я знал куда еду, и не ожидал многого. Но с первого дня здесь все только и делают, что рвут меня на части, как козла на кокпаре,^[103] и я не понимаю — есть ли здесь хоть один человек, которому я могу доверять. Ты единственный из встреченных мной, кто похож на нормального человека, и именно поэтому тебе я не доверяю больше всего.

Тевкелев шумно вдохнул и замолчал. А потом взглянул прямо в глаза этому странному батыру и продолжил:

— Букенбай, ты можешь дать присягу на верность Белому Царю? Не завтра на курултае, а здесь, сейчас? Чтобы мое сердце успокоилось, чтобы я знал, что завтра на этом вашем собрании я смогу опереться хотя бы на одного человека? Чтобы завтра я пошел туда без страха, как подобает мужчине. Пошел с гордо поднятой головой, а не с трясущимися коленками.

В воздухе повисло звенящее молчание, и Тевкелев чувствовал, как с каждым ударом сердца что-то внутри него натягивается все сильнее и сильнее — и скоро лопнет. А Букенбай-батыр, эта совершенная машина для убийства, вдруг улыбнулся. Улыбнулся первый раз — и какой-то удивительно солнечной, абсолютно детской улыбкой.

Так и не сказав ни слова, он кошачьим движением подсел поближе, и ободряюще стиснул русского переводчика за плечо. После чего пододвинул к себе лежащий на отдельном столике Коран, с которым Тевкелев не расставался никогда, прижал священную книгу к своей бычьей голове и, глядя переводчику прямо в глаза, начал: «Я, батыр Букенбай Караулы из рода табын, клянусь…».

* * *

Курултай, навсегда разделивший судьбу казахов на «до» и «после», состоялся 10 октября. Как и предсказывал Букенбай-батыр, казахские старшины накинулись на Тевкелева, как волки на отбившуюся от стада овцу.

«С великою яростию и гневом» требовали они от него ответа — зачем он приехал к ним. На что Тевкелев, очень спокойный, разве чуть бледнее обычного, ровным голосом ответил, что в Казахскую Орду прибыл он по велению великой императрицы всероссийской с грамотой к Абулхаир-хану и всему казахскому войску. А грамота та дана в ответ на прошение Абулхаир-хана, подтвержденное его посланцами, о принятии в подданство российское всех казахов.

После этого, естественно, все внимание переключилось на Абулхаир-хана. Мы — кричали казахи — просили тебя договориться лишь о мире с Россией, а о подданстве ни слова сказано не было! Почему же ты, не спросясь, в неволю нас записал? Ты, Абулхаир, не хуже нас знаешь, что с древних времен хан не вправе принимать никаких решений, не согласовав их на общем совете. И знаешь, чем карается подобное самовольство — смертью!

После запальчивых криков о смерти с места поднялся Абулхаир-хан. Я уже говорил, что глава Младшего Жуза никогда не был трусом, а сейчас, вне себя от гнева, он как никогда напоминал волка. Правда — волка, загнанного в угол. Волка, ощетинившего шерсть на загривке и ощерившего желтые клыки. Волка, которому оставалось только одно — прихватить за собой в лучший мир как можно больше врагов.

— Зачем?! — крикнул он, шутя перекрыв рокот толпы. — Зачем я это сделал?! Затем, что нет у вас хана! Нет! Вы называете меня ханом, но ханского во мне — только имя, только пустой, ничем не наполненный звук! Никакой власти над вами — а уж тем более власти ханской — у меня нет, и не было никогда! И живу я среди вас, как среди скотины.

Оскорбленная толпа взревела, но голос хана опять перекрыл крики.

— Да не шумите, я такой же скот, как и вы, говорю же — хан я только по названию. Только скотина, как вы знаете, живет по-разному. Если у лошади хороший хозяин, он ее бережет, от волков охраняет, кормит. Когда холодно — укрывает, когда испачкается — моет. А диких лошадей в степях, хозяина не имеющих, и люди бьют, и звери ловят. Вот так мы с вами и живем уже много лет. И мне такая жизнь обрыдла по самое горло. Все, кончилась терпежка, хочется свет в своей жизни увидеть, а не только мглу беспроглядную. И выбрал я лучший вариант из имеющихся, выбрал великого монарха, который и заботой свою скотину не оставляет, и ноги ей без дела не путает. Но вам, конечно, это не нравится — вам вообще все всегда не нравится. Даже когда вас режут — вы и тогда между собой договориться не можете. Поэтому делайте что хотите. Хотите убивать — убивайте. Лучше смерть от вас принять, чем жить этой скотской жизнью. Устал я. Все, кончилась для меня прежняя жизнь. А вы — делайте что хотите.

Абулхаир буквально выплюнул последние слова и резко опустился на подушки, показывая, что сказал все.

После этого опешившая и даже несколько напуганная ханской безоглядностью толпа вновь переключилась на Тевкелева.

— Мы не просили подданства! — кричали они. — Мы не хотим его, мы хотели только мир заключить! Зачем ты приехал? Высматривать, вынюхивать, а потом войска привести? Не будет этого, не выйдешь ты отсюда живым, понял?!

Мамбет Тевкелев понял, что наступил его черед, и медленно поднялся с места. «Не бойся, татарин, главное — не бойся» — словно заново услышал он вчерашние слова Букенбая, и неожиданно ему стало легко. Страх ушел, исчез, растворился в звенящем чистом воздухе степи, и русский посланник начал говорить.

«Говорить вопреки», как он позже записал в дневнике.

К сожалению, мы знаем эту речь только в кратком пересказе самого Тевкелева, хотя она, несомненно, заслуживает большего. Ведь именно после этой речи, переломившей ход курултая, и пошел по степи слух о Тевкелеве, как о «человеке сверхестественном». Так или иначе, несомненно одно — служилый русский мурза действительно был непревзойденным оратором, ведь эту речь вспоминали и через столетие. Поэтому мой пересказ ниже наверняка является лишь бледной тенью того, что было сказано тогда, в холодный день 10 октября 1731 года.

Впрочем, кое-что можно понять и по краткому конспекту в дневнике. Если речь Абулхаира была безоглядным криком обреченного, речью человека, смертельно уставшего бояться, договариваться и смиряться, то Тевкелев никого не обвинял и ни в чем не оправдывался.

Это была спокойная, уверенная речь человека, за спиной которого стоит огромная сила. Сила настолько неодолимая, что даже сейчас, когда жизнь его висела на волоске, самый проницательный человек ни уловил бы в его словах ни малейших следов страха. И, повторюсь, это было не мужество отчаяния, это была спокойная сила, настолько уверенная в себе, что не считала нужным выбирать выражений даже сейчас.

— Мира? — поинтересовался удивительный пришелец. — Вы сказали «мира»? Россия должна была заключить с вами, степными зверьми, мир? Мир заключают с равными, а кто вы такие по сравнению с Россией? Вы ее даже укусить не успеете перед тем, как вам свернут шею, словно слепым кутятам. Никакой опасности вы для великой России не представляете, и никакой нужды в вас она не имеет. А вот для вас не то что сама Россия, а даже маленькие ее части представляют опасность смертельную. Первая опасность — от калмыков, вторая — от башкирцев, третья — от сибирских городов, четвертая — от яицких казахов. Все они, каждый поодиночке, вас били, бьют, и будут бить всегда. Не желаете нашего подданства? Да ради Аллаха, было бы о чем жалеть! Живите в своей степи, деритесь с братьями из-за пастбищ, ешьте друг друга — нам-то что? А вот насчет мира вы погорячились. Мир с вами я заключить не смогу, даже если на коленях передо мной ползать будете и слезно о мире умолять. Не могу я такого бесславия России принести, не простят мне этого. Потому что мир Россия подписывает только с самыми сильными государствами на земле, да и то не со всеми. Я приехал сюда не о мире договариваться, а принимать от вас присягу на подданство. Подданство, которое не только вы, степные звери, но и многие самовластные цари, ханы и князья принять за честь считают. Подданство российское, чтобы вы знали, приняли царь грузинский, хан калмыцкий, хан мугальской, хан калтацкой, самовластные князья кабардинские, кумыцкие, терские, барагунские и аксайские. А вы тут устроили крик — принимать не желаем! Не желаете — не принимайте. Как говорят русские — «была бы честь предложена». А предложили вам именно честь. Хотите — принимайте, и тогда вы скоро поймете, почему властители не вам чета ее приняли и не жалеют об этом. Не хотите — я просто уеду обратно, ни о чем просить вас я не намерен.

— Но мира… — тут Тевкелев очень нехорошо улыбнулся, — мира не будет.

Свою речь русский посланник закончил в полной тишине. И тут, чутьем полководца угадав, что сейчас наилучший момент для того, чтобы нанести последний удар, с места поднялся Букенбай-батыр.

Вот этого не ожидал никто из собравшихся.

Седой богатырь, как всегда, был немногословен.

— Вы все меня знаете, и, думаю, среди вас не найдется никого, кто назовет меня трусом. Но чужой человек сказал правду. И ты, Абулхаир-хан, тоже сказал правду. Жить, как мы жили раньше — больше нельзя. Это было хорошее время, но оно закончилась. И сейчас нам нужно думать даже не о себе, а о детях. Какая у них будет жизнь и будет ли она вообще. Я, Букенбай-батыр из рода табын, говорю — я присягну Белому царю.

И не успели присутствующие закрыть рты, как прославленный воин повернулся к хану:

— Нечего время терять. Присягай первым, хан.

Никто не успел ни слова сказать, ни даже понять, что происходит. Почему курултай, собранный для того, чтобы покарать своевольного хана и русского соглядатая, вдруг закончился присягой русскому царю.

Первым на Коране присягнул Абулхаир-хан, вторым — Букенбай-батыр. А дальше процесс было не остановить. Исет-батыр, Худай-Назар-мурза и еще 27 знатных казахских старшин, присутствовавших на курултае — каждый из них подходил, давал присягу на Коране, после чего вставал рядом с ханом и Тевкелевым.

По законам жанра, конечно, все должно было закончиться нравственным переломом, всеобщей присягой и последующим братанием на веселом пиру. Но все происходящее приключилось не в кино, а в жизни, которая всегда немного сложнее.

Поэтому поток присягавших быстро сошел на нет, а большая часть присутствующих так и осталась на месте.

Две группы казахов, большая и меньшая, стояли друг против друга, положив руки на рукояти сабель. Но никто так и не решился первым обнажить оружие.

Этим безмолвным противостоянием и завершился навсегда оставшийся в истории курултай. Это была только первая, малая победа, но еще час назад Тевкелев и хан не могли мечтать и об этом.

И все присутствующие еще не знали, что на две части — «противную и верную партии», как их называл Тевкелев, — казахи разделились на много десятилетий вперед.

---

¹⁰² О посольстве Вейс-Магомеда 1721 года, в полном составе отправившемся на каторгу, Тевкелев то ли не знал, то ли благоразумно умолчал.

¹⁰³ Кокпар, или «козлодрание» — национальная конная игра кочевников Центральной Азии, известная еще со времен Чингисхана. В игру играют 10–15 конных джигитов, отбирающих друг у друга тушу козла. Задача игроков — доставить тушу к порогу почтенного аксакала или иного уважаемого человека и помешать соперникам сделать то же самое.

---

© В.Ю. Нестеров, извлѣченіе изъ «Люди, принесшие холод. Книга первая. Лес и степь» цит. по #362038.