Или назад, к чистому макиавеллизму? (oohoo)

Аватар пользователя masiax

В прошлый раз мы упоминали основоположника политологии Николо Макиавелли. Его основным вкладом в будущую науку стало публичное открытие закономерного различия политической логики решений и действий от обыденной или даже элитной, но не политической. Скажем, логика командира в армии далеко не совпадает с логикой командующего и тем более главнокомандующего. При этом логику решений и действий политического лидера просто необходимо скрывать от подчиненных от общества, чтобы не нарушить саму возможность управления и целостность системы.

Эмпирическое описание логики политика, «государя», вынужденного прибегать к хитрым, а порою коварным методам борьбы с «партнерами», с одной стороны, помогло многим государям Нового времени, а с другой – не раз вводил их в соблазн перегибов. Потому как «макиавеллизм» - это медаль о двух сторонах, а его применение – палка о двух концах. Политик не только обязан бороться за власть коварными методами, но и не разрушать при этом политическое единство страны, основанное на доверии народа и на следовании объединяющим ценностям.

Эти два условия определяют символический капитал (харизму)– успешность политика в борьбе с конкурентами, воспринимаемая при этом обществом как борьба добра со злом. Об этом же известная похвала политику, что сплетенные им «кружева» интриг не имеют видимых узелков изнанки. Опять же идеалом правителя еще древние мудрецы называли политика, по видимости и вовсе не вмешивающегося в ход дел, но при этом сохраняющего свой высокий статус и харизму, пусть даже унаследованную. Например, одним из самых мирных и успешных был недолгий период правления царя-богомольца Федора Иоанновича, когда все изнаночные узелки легли на имидж царского зятя Годунова.

Аналогичную стратегию сохранения имиджа путем перекладывания всех внутренних проблем на «временщика» Аракчеева использовал Александр I, официально занятый переговорами на высочайшем европейском уровне. Прямо скажем, царю Александру с его имиджем благонамеренного и мягкого реформатора-романтика этот стратегический финт долгое время удавался много лучше, чем его современному аналогу Владимиру Путину с изначальным имиджем коварного чекиста.

И вообще в наше цинично просвещенное время обществу сложно представить блистательного героя-идеалиста во главе державы, разве что ну очень маленькой, и то вряд ли. Наоборот, общество легко верит в коварство, хитрость и корысть политиков. Более того, попытка политиков вести или изображать положительных героев немедленно вызовет со стороны всех конкурентов вал слухов, сплетен, инсинуаций, вбросов и домыслов, а также разоблачительных оппозиционных докладов, навешивающих на красивую кружевную интригу не только кучу грязных узелков, но и всех собак.

Поэтому современные политики, скорее, соревнуются в цинизме, коварстве и вероломстве, но при этом цинично просвещенное общество ожидает от правителя лишь одного, что весь этот цинизм направлен против врагов и хотя бы отчасти в интересах страны и народа. Однако и в наше время, когда общественные требования к чистоте харизмы совсем минимальны, ухитряются находиться политические лидеры, зашкаливающие за все рамки. Например, Хиллари с ее негативной харизмой: сервергейт, бенгазигейт, уайтуотергейт, сандерсгейт, теперь еще мюллергейт, основанный на заказе от Хиллари выдуманного компромата на Трампа.

Политическая логика Макиавелли здесь вывернута строго наизнанку, и такое впечатление, что дисциплина в рядах истеблишмента и американских СМИ поддерживается именно общим страхом обрушения системы перед лицом нарушения всех писаных и неписаных законов и морали. Угроза полного морального, а значит и политического краха заставляет всю элиту упорно транслировать версию вмешательства коварного Путина, который, пардон, «нагадил в штаны» опьяневшей от безнаказанности американской элите. Авось пипл схавает эту версию, а после нас хоть потоп…

Докатившись до края политического цинизма и морального падения, общество все же ужаснулось, и другая его часть пытается не изображать, что все хорошо, а вернуться к консерватизму, традиционным ценностям. Благо отталкивание от полюса Хиллари без моральных тормозов подталкивает к таким циникам как Трамп и Путин, которые вроде бы действуют в пользу обществу, оседлав эту консервативную волну. Однако раскол и страх в элитах, общая неготовность элит вернуться к традиционной морали формирует из этих двух волн – либерально-аморальной и встречной отраженной хаотичную картину. И вообще попытка старых буржуазных элит вернуться в эпоху невинной юности гуманизма может дать внешний косметический эффект омоложения, но не излечит метастаз.

В общем, можно констатировать, что политико-идеологические методы западных элит, основанные на теории начала XVI века, дошли до края и исчерпались точно так же, как исчерпаны политико-экономические методы вместе с завершением глобальной экспансии, начавшейся тогда же, 500 лет тому назад. А это означает, что пора хотя бы немного продвинуться дальше – от Макиавелли и дополняющих эмпирических обобщений в основе элитной политической аналитики – к более глубокому пониманию предмета и механизмов политической власти. Без этого нового понимания и хотя бы частичного осознания элитами не выйти из глубокого кризиса, вызванного исчерпанием прежних методов и знаний. Можно только подморозить, законсервировать системный кризис, но он снова и снова будет себя проявлять циклическими приступами.

Авторство: 
Копия чужих материалов
Комментарий автора: 

3. От Клаузевица к штирлицам
(начало, предыд.) 
Будем двигаться в глубины теории постепенно, отталкиваясь от эмпирического берега. Так, наверное, легче выработать более понятные методы анализа ситуации. Начнем с такого почти банального, но все же непонятного многим утверждения, что инструментом в политике всегда является управляемая угроза, а не ее исполнение. И вообще предназначение политики – это поддержание целостности и идентичности социальной системы, а предметом этой сферы деятельности являются системные риски.

Возвращаясь к примеру с военной сферой, предметом управления для командира части является боеготовность, способность выполнить приказ и уничтожить противника вне зависимости от риска быть уничтоженным самому. Впрочем, в редкие моменты участия в бою или маневрах командир проводит политику своего уровня, оценивая, парируя и создавая угрозы командирам противника – и координируя эту политику полевого уровня с соседними союзниками. Однако на 99 процентов превалирует роль военного функционера, готового быть инструментом политики высшего уровня. На уровне соединения доля самостоятельной политики может быть единицы процентов, на уровне армии и фронта – еще выше, но только на политическом уровне верховного главнокомандующего угрозы фронтам, флотам, коммуникациям и тылу, чужие своим и свои чужим – становятся едва ли не главным предметом заботы и работы.

Почти всем известна формула одного из героев Бородина Клаузевица: «Война есть продолжение политики другими средствами». Придется эту хлесткую прусскую формулу слегка разъяснить и подрихтовать. Для начала XIX века, наверное, это была наиболее точная из самых кратких формул государственной политики. В недолгие межвоенные периоды вся политика правящих элит заключалась именно в подготовке к войне, созданию угроз для вероятных противников и снижению угроз с их стороны, в том числе за счет заключения союзов – явных и тайных. При этом вплоть до начала войны было не всегда ясно, вступят ли потенциальные союзники в войну, и на чьей стороне вступят, или будут выжидать удобного момента и закулисно торговаться, чтобы получить наибольшие выгоды на финише. Оставаясь при этом угрозой для обеих сторон, что и обеспечивает размен этого политического ресурса на выгодную послевоенную позицию.

Нужно заметить при этом, что после начала горячей войны дипломатические и торговые инструменты действительно уступали место военным операциям по захвату позиций и ресурсов без особой торговли. Да и сама торговля, как и финансовые операции подвергаются ограничениям – санкциям. Так что инструменты политики действительно в целом меняются с началом войны. Однако при этом реализация предвоенных угроз на деле ведет к прояснению и упрощению ситуации на «доске» военно-политической игры. Более значимыми в разгар войны оказываются технологии и производство, финансы и плановое перераспределение ресурсов (вместе с увядшей торговлей), а также полицейские меры, а политические игры по поводу всех этих слагаемых успеха уменьшаются в той же мере, как уменьшается неопределенность для участников. Хотя до самого конца эти риски смены альянсов, сепаратных договоренностей сохраняются, в том числе как инструмент закулисного давления на союзников при подготовке финального раздела территорий, сфер влияния и захваченных ресурсов.

Любимое кино про Штирлица – как раз об этих политических интригах, где собственно военные операции являются только движущимися рамками политики, одним из важных, но не всегда главных и решающих инструментов. Например, во время Суэцкого кризиса 1956 года решающим политическим инструментом стали, по сути, финансовые санкции США против альянса Британии, Франции и Израиля, а не военные операции. Тем более в наше время, после 70 лет постепенного наращивания влияния финансовой элиты над милитаристами, финансово-торговые санкции являются более значимым и эффективным оружием, а локальные военные операции – вспомогательным инструментом. Времена меняются, на разных стадиях развития политических элит, в том числе глобальной элиты значение тех или иных угроз и рисков – военных, финансовых, криминальных (террористических) растет, а затем так же постепенно падает, уступая место под политическим солнцем соседям-конкурентам.

Более того, парадоксальность политической сферы именно в этом и состоит, что полная победа одной из ветвей над конкурентами неотличима от поражения. Вернее, успешный финиш экспансии, скажем, милитаристской ветви политической элиты, с опорой на военные инструменты угроз и их парирования, означает существенное снижение этих угроз. Так что военный альянс победителей вместо прочного послевоенного мира вынужден расколоться и начать гонку вооружений против друг друга, только чтобы сохранить свои позиции во внутренней политике двух ведущих держав и лидерство в послевоенных альянсах.

По этой же причине две другие ветви элит, прежде всего, финансисты, но также и отчасти политическое руководство спецслужб, начинают все более активную борьбу за мир, в том числе подставляют военных, втягивая в заведомо проигрышные внешние войны как вьетнамская или афганская. В конечном итоге, общая борьба за мир против милитаризма не может не увенчаться успехом просто по причине невозможности ведения глобальной горячей войны из-за высочайшего развития военных технологий взаимного гарантированного уничтожения. Абсолютная угроза оборачивается не усилением влияния соответствующей ветви элиты, а наоборот – уменьшением, поскольку нет больше никакой неопределенности по поводу возможности и готовности самоубийственного применения.

Да, какое-то время для закулисных переговоров финансистов и спецслужбистов за спиной милитаристов понадобилось, чтобы в этом убедиться, как и самим военным увязнуть в безнадежных периферийных войнах, чтобы пойти на поводу. Но в целом к 1990-м годам доминирующей ветвью глобальной элиты стали финансисты, а главным политическим ресурсом – угрозы политическим элитам из-за втягивания государств и корпораций в глобальную кредитную пирамиду. Соответственно, третья мировая перезагрузка завершилась весной 2018 года полной победой финансистов над самими собою. Хотя заметить это не так просто генералам и наблюдателям, готовившимся к прежним милитаристским войнам. Где захват территорий танковыми клиньями, где новый штурм Рейхстага или на худой конец Капитолия? Не видать, а потому продолжаем ждать и предсказывать третью мировую, когда она уже случилась и завершилась.

Нарастающая накачка экономики кредитами, формирование и крах пузырей – доткомов, сабпрайм-ипотеки, вплоть до биткойна – все это аналог милитаризации глобальной политики и экономики в межвоенные 1930 годы. Даже термин такой по содержанию уже имеется – финансиализация, местами тоже тотальная. Захват ключевых коммуникаций и ресурсов как аналогия втягивания мира в мировую перезагрузка – тоже имел место в виде «арабской весны». Только вот финансисты и их коалиции, отчаянно воюя между собой, имели возможность не докладывать об этом публике. Например, захват власти братьями-мусульманами в Египте – это удар лондонского крыла «менял» по произраильскому крылу «пиратов», а переворот в Ливии – этот ответка лондонским от «пиратов». Формирование ИГИЛ и финансирование через банки Мосула, подконтрольные «пиратам» - тоже ответ «менялам» и их шиитским союзникам в Ираке и Сирии.

Милитаризация экономики в 1930-х не оставляла шансов обойтись без горячей войны, иначе бы милитаристам пришлось бы проиграть внутреннюю политику без боя. Однако точно также финансиализация «нулевых» не оставляла шансов обойтись без мировой гибридной войны. И ключевым вопросом опять было втягивание в эту мировую перезагрузку России. Само ее существование вне двух коалиций оставалось угрозой для обеих – поэтому желательно втянуть в гибридную бойню на своих условиях, а если нет – то «изолировать» и гарантировать неучастие на стороне противника.

Отсюда возгонка ситуации в Киеве, где боролись между собой опять же не Россия и Запад, а две западные коалиции – произраильская и пролондонская. При этом втягивание России в горячий конфликт обеспечивало преимущество «пиратов» - финансистов, опирающихся на милитаристский бюджет и политику авиаканонерок. И наоборот, недопущение гибридной войны и ресурсная поддержка пролондонского режима в Киеве были бы усилением «менял». Однако в итоге политическая монета легла ребром и закрутилась – ни вашим, ни нашим – почти по Троцкому, только армию сохранить и укрепить.

Как и в предыдущую перезагрузку, на позицию России повлияла третья сторона, также готовая включиться в игру против обоих главных крыльев глобальной элиты. Тогда это была рузвельтовская Америка, опиравшаяся на крыло финансистов, сейчас – трамповская Америка, опирающаяся на спецслужбистов. Милитаризм в ходе второй мировой выдохся, сожрав все мировые ресурсы. Так и финансиализм в ходе третьей мировой перезагрузки докатился до исчерпания политического ресурса глобальной кредитной пирамиды, когда дальнейшее наращивание закредитованности не добавляет экономического и политического веса кредиторам. А главное, сохранился раскол между двумя финансистскими центрами, не дающими друг другу осуществлять политическую экспансию под флагами МВФ и БРИКС соответственно.

Финал экспансии глобального финансиализма вылился в привычные формы выборной кампании в США. Выбор был между попыткой компромиссной консолидации старой финансистской элиты (союз пролондонского Сандерса и рокфеллеровского крыла Демпартии) и углублением раскола и клинча между ними. Это как общее противостояние Сталина и Рузвельта попыткам пролондонских и прогерманских сил в США и Европе объединиться против СССР и союзных ему кругов в США и сионистском движении.

Приходится еще раз так подробно расписывать глобальную ситуацию, потому что без этого невозможно понять политическую логику действий в «холодной торговой войне» Трампа против пролондонских режимов и одновременно против «пиратов» из МВФ, получивших временную базу в Париже. Самый главный факт и фактор – это непреодоленный и неустранимый раскол финансистов после завершения (!) третьей мировой перезагрузки. То, что мы наблюдаем сейчас – это уже переходный период формирования нового многополярного мира, а не продолжение гибридных войн. Хотя, как мы помним, в таком же переходном периоде после поражения милитаристов в Европе было еще завершение войны в Азии, гражданская война в Китае, а потом в Корее, как и венгерский и суэцкий кризисы в Старом Свете, завершившие этот переходный период разграничения и закрепления сфер влияний.

Вот только теперь можно перейти к анализу странной «торговой войны» Трампа.

Продолжение следует

Комментарии

Аватар пользователя Niss
Niss(7 лет 7 месяцев)

в основе элитной политической аналитики

да напишут сейчас нейронные сети, которые будут обыгрывать т.н. элиту в аналитику как мобильный телефон обыгрывает их же в шахматы

Аватар пользователя sasha7777
sasha7777(4 года 3 месяца)

Спасибо интересноsmiley