ИВАНГЕЛЕ

Самой, наверное, странной особенностью моей жизненной линии является её перепутанность (entanglement) с людьми, событиями и местами, будто и они, и я находимся в одном кластере, а кластер этот целиком перезаписывается на очередной сектор мирового жёсткого диска, когда приходит пора. Так, просматривая попавшие ко мне на перевод записи пациента Иосифа К., я обнаружил, что знаю одного из героев этого «повествования». Хотя, конечно же, не знаю — но встречал. Невозможно определить, что из этих записей (некоторые участки текста состоят из непроизносимых сочетаний букв и нечитаемых лигатур) основано на реальных событиях, пусть и отраженных больным сознанием, а что — продукция в психиатрическом смысле этого слова. Но в одном я уверен — человек, известный посторонним как «Адидас», существовал; да наверно и существует до сих пор.
Мирское имя его так и останется неизвестным, а мне, К., и некоторым другим он представлялся как Адхирендра Дасс.

Наша с ним встреча случилась в один из летних месяцев 199… года, замечательного сразу несколькими вещами. Прежде мобильные телефоны носили открыто, в левой руке (в другой находился мужской ридикюль, «барсетка»), коренастые люди с морщинистыми затылками, а впоследствии их всё чаще можно было увидеть в нежных пальчиках студенток; на главных улицах города стало возможно услышать украинскую речь (и доносилась она вовсе не от крестьян из области или мрачных, потёртого вида «руховских» кобзарей), а с самих этих улиц пропал куда-то уголовный планктон, прежде встречавшийся прохожему примерно раз от перекрёстка до перекрёстка - исчез одновременно с растрескавшимся асфальтом тротуаров, одевшихся в том году в плитку имени зятя градоначальника Омельченко; на смену веймарским купонокарбованцам пришла гривня, отдающая себя всего-то шестикратно за доллар, и носившая в обиходе трансгендерное обозначение «рубль».

Итак: старый, ещё довоенный Киев; уже тёплое, но ещё не жаркое утро — и я, вернувшийся в родной город двадцати-с-лишним-летней отморозью, одетый всегда только в черное, «подкачанный» и бритоголовый, с безо всякого на то права отрощенной шикхой десятисантиметровой уже длины. Я шёл без какой-либо цели, с лёгкостью молодого животного протискиваясь между припаркованными, по обычаю нашей тортуги, прямо на тротуаре автомобилями;

шёл мимо кинотеатра им. Ватутина, которого зрительных залов двери выходили в подворотню, откуда мы, школьниками ещё, проникали на киносеансы путём аккуратного отжатия собачки замка линейкой и где некогда меня, справляющего малую нужду, приложил лицом в кирпичную стену мент — но не за то моё скотство, а потому, что принял меня за другого, преследуемого им по горячим следам, но так и не пойманного — возможно, тот самый, что позже (или раньше, уже не вспомнить) при помощи ног пригласил меня, выдернув совокупно с ещё двоими дефективными из толпы пьяных восьмиклассников, нанести мой первый и последний визит в РОВД Московского района;

шёл мимо бывшего планетария, тогда уже первоклассного ресторана, а много ранее — видеосалона, окормлявшего нас-малолетних-прихожан агиографиями Св.Брюсли, Св.Чакнориса и Св.Шварцнэгхера; манившего нас-заготовок-Матрицы нисхождением света, обернувшимся в нашем сфире Погибшей Красной Звезды тусклым сиянием советских кинескопов, из чьих глубин (de profundis) всплывали и воплощались в наших глазах — крикивперёд, в наших глазах — окрикистой, наводимые живущими в польских «спектрумах» призраками (spectres) Мариобразэс, Принсовпёшя и Лоудранна; награждавшего, в соседней лавке, нас-первых из начертавших на лбу число западных дьяволов, 80286, версиями Эйти и Эксти из рук весёлых и циничных ренегатов Комсомола, и там же, за тонкой стенкой, раздававшего добровольным пациентам уютного эзотерического диспансера Духовность(тм);

мимо этой Б-жьей Ладони, с которой мы когда-то клевали вражеское и просили ещё, этой фактории, которой стены уже тогда были украшены фресками талантливого неизвестного автога, изображавшими космос, звездолёты и скафандры, но увенчанными невообразимой прежде в общественном месте надписью «В очередь, сукины дети, в очередь!» — харчком торжествующего завоевателя — и вот, проходя мимо этого несуществующего места, я услышал сзади-слева фразу, чей знакомый мне с детства синтаксис вступал в явное противоречие с доброжелательным интеллигентным тоном, каковым она была произнесена:

— Молодой человек, а вот эта косичка сзади — она у вас просто так, или с какой-то целью болтается?

Развернувшись через левое плечо, я увидел фигуру, проявлявшуюся будто бы по частям — широкая фиксатая улыбка; плутовские лучики вокруг глаз; когда-то бритая, но изрядно уже обросшая голова под бейсболкой, круглая как у камышового кота; брахманский шнур из девяти нитей в расстёгнутом вороте поношенной кришнаитской рубахи; старые джинсы и потёртые ветеранские сандалеты — и, в свою очередь ухмыльнувшись, ответил:

— Антенна для связи с космосом, а что?

— А ничего, — с ловкостью напёрсточника он извлёк из-под бейсболки толстую и длинную, свалявшуюся в войлочную пружину шикху и так же ловко вернул её на место, — у меня вот тоже такая. Знаете, зачем она?

Я сказал, попытавшись (неудачно) скрыть то внезапное уныние, что охватывает всякого рядового потребителя, рассчитывавшего на беседу и столкнувшегося вместо неё с предпродажной обработкой, что знаю, но сам не при делах, и ношу по своим причинам. Однако вместо того, чтобы затянуть обычную для ОСКоновцев телегу про Гиту и прочие свамипрабхупады, мой собеседник предложил выпить пива и сразу же признался, что денег его хватит только на одну бутылку.

Жестом просигналив  ничтожность проблемы, я повёл его прочь от планетария, через подземный переход станции метро «Республиканский стадион», сквозь строй тянувшихся по обеим того сторонам ларьков, и в последнем из них, мимоходом отпихнув беспризорника, клянчившего на клей, купил сразу четыре бутылки «Оболони», которых две мокрых шейки коричневого стекла сразу же вручил моему спутнику, а две других зажал в руке, потому что носить пакет у нас всегда считалось западло, и,

поднявшись по ступеням мимо разложенного на подостланных картонках немудрящего товара: ручек, тетрадок, старых советских книг, каких-то заколок и расчёсок, сантехнической арматуры, сигарет поштучно, а ещё  - милости для старух, бездомных, лжеинвалидов и лжечернобыльцев, мы снова вышли на солнечную Красноармейскую, на этом своём участке перестававшую дребезжать брусчаткой под колёсами, и пошли в направлении, обратном моему предыдущему, в сторону Полицейского садика, зажатого между, в числе прочего, консульством Швейцарии и представительством Палестинской Автономии, и жёлтым кирпичным забором, за которым прежде находилось кэгэбэ, ставшее впоследствии детской поликлиникой, а затем обретшее прежнюю функцию, но уже как эсбэу, и в котором,

по легенде, находились выходы на пути подземного города, ведущие к парку дизельных мотовозов метро под Центральным ботаническим садом, так и не дождавшемуся своего ядерного взрыва,
и к древней Лыбеди, через ливнёвку, открывающуюся наружу неподалёку от станции Протасов Яр, которую почти сто лет тому назад обстреливала неведомо какими усилиями поднятая в бельведер соседнего с моим дома трёхдюймовка, прикрытая от штурма максимом, и стрелявшая, пока противной стороной не был вызван аэроплан, о чём сообщила нам древняя бабка,

пустившая нас в давно заколоченный и заставленный кухонной мебелью чёрный ход ради спасения кошки, которую мы так и не нашли на полном гуано чердаке, и к выстроенному заново пленными немцами Крещатику, и к чему-то под Лысой Горой, и в пещеры Лавры, и кто знает куда ещё, но придя к Полицейскому, мы не нашли себе места на скамейках, обильно проросших пенсионерками, мамашами и алкоголиками, и тогда,

спустившись на Горького и пройдя один квартал, снова поднялись к больнице, на заднем дворе которой, усевшись на ступеньках бывшего морга, превращённого позднее в часовню, мы, наконец, смогли поговорить.

Через неделю, когда я уже и думать о нём забыл, на моей временной квартире раздался телефонный звонок и знакомый, но несколько глухо звучащий голос сообщил, что звонит из какой-то больницы у чёрта на рогах, на Южной Борщаговке, и нуждается в том-то и том-то. Наскоро собрав требовавшееся и прикупив на площади Победы, по неизвестной мне самому причине, ещё и «Киевский» торт, я сел на скоростной трамвай и поехал, изучая через окно ранее мной никогда не виданные места. По дороге я вспоминал, как Адхирендра удачно сыграл огорчённого, услышав от меня, что материальная помощь ему или его секте превышает мои возможности, и как я сделал вид, что поверил ему.

Родом он был то ли из Крыма, то ли из Херсонской области, и сидел где-то там же. По его словам, дело было так: ставши вайшнавом, он всё более забрасывал дела бригадные и всё больше жертвовал ОСК своих личных денег, пока не решил уйти совсем. Поскольку денег на выплату отступного уже не было, а взять здоровьем могло стать себе дороже («я с плёткой против толпы выходил — боялись» etc), коллеги сдали его ментам. Сидел он, якобы, ровно, и не без поддержки от преданных, а оказавшись снова на воле, ни одного из бывших соратников не обнаружил — все они сгинули в местах лишения свободы или безымянных лесопосадках. Как в случае подобных историй и происходит, я не поверил ни одному его слову, но и сомневаться, конечно же, не стал, а скорее принял её, историю, как «легенду», которую необходимо помнить при общении с этим человеком.

Прибыв на место и разыскав Адхирендру, я нашел его вполне бодрым, хоть и несколько бледным. На тумбочке возле его койки, на верхней плоскости, было организовано маленькое святилище, с фотографией какого-то цыганского святого, кусочками яблок и ломтиками печенья; по бездумию своему я это святилище, видимо, осквернил, водрузив на свободное место коробку с тортом и мыльные принадлежности — всё это было немедленно сметено на постель, с довольно-таки злобным шипением, которое я и разбирать не стал, отправившись вместо этого на беседу с лечащим врачом. Как выяснилось, пациент поступил с закрытой ЧМТ, нанесённой классическим «тяжёлым тупым предметом». Далее выяснять дело смысла не было, и я просто урегулировал формальности, передав конверт. По возвращении в палату я едва успел выхватить оставшийся кусок торта из-под руки одного из страждущих, выполнив попутно заповеданную от Адама мицву «указывать вещам их место, именуя их». Чёрт обиделся, но никто из остальных четверых его не поддержал, и он так и затих себе; тем временем в палату из коридора выдвинулись (кильватерным строем, определяемым габаритом двери) две санитарки и занялись своими санитаркиными делами — говорить в такой обстановке было не о чем и никчему, поэтому я распрощался и ушёл.

Больше мы не встречались, хотя однажды, через, наверное, год-полтора, я справился о нём у двойника Ошо — практически близнеца, вплоть до желтизны кожи и вылинявшей бороды — просившего «на храм» у известного гастронома на Крещатике.
— Аадхире-ендра, — протянул тот скептически — нуу не знаю. Напиться и валяться перед храмом, нехорошо это. Выгнали из общины.
Я подумал тогда, что из этой «общины» выгнали бы и господа Кришну, вечно пьяного бытиём, реши тот вдруг, по неисповедимому капризу своему, не просто снизойти в тварное, а сделать это в той их помойке на Троещине. Вручив лже-Раджнишу пятерку и свернув разговор, я смог наблюдать, будучи к тому времени на один подземный переход дальше и на две сигареты старше, как тот покидает гастроном в направлении станции метро, бережно прижимая к сердцу новообретённый храм, в котором, судя по очертаниям пакета, находилось не менее трёх по ноль семь благодати (таковы были и остаются особенности русской саньясы, что преданные Кришны пьют водку, хиппи ставят лафетку, носители искры божией лежат в травматологии, а единственный известный мне архат был остановлен, на подступах к Локаята-йоге, крушением парадигмы).
Все дальнейшее — история уже не моя, а пациента К., пусть и записанная моей рукой.