Новое взятие Бастилии

Автор: Лоренцо Карраско

Кризис современного государства, радикальный секуляризм и реванш метафизики

То, что мы наблюдаем в Западной Европе, можно назвать новым взятием Бастилии. На этот раз речь идет не о взятии крепости или свержении политического режима, а о кризисе легитимности и представительства, который затрагивает институты современного государства и ставит под вопрос философские и моральные основы, на которых зиждется современный политический порядок.

Взятие Бастилии в 1789 году символизировало разрыв со Старым порядком и начало институциональных преобразований, которые распространились на большую часть мира. Однако государство не было порождением эпохи Просвещения или Французской революции. Его институциональные, правовые и духовные истоки в значительной степени восходят к средневековой христианской цивилизации.

Сегодня, более двух столетий спустя, растущая дистанция между правителями и управляемыми, утрата доверия к политическим партиям и парламентам, а также трудности политического представительства указывают на кризис, который нельзя свести к колебаниям электоральных настроений. В странах Иберо-Америки это отчуждение между институтами власти и народами приобрело особенно заметные черты.

Мы предполагаем, что мы имеем дело не с временным кризисом, а с возможным исчерпанием определенных концепций политической власти. В конечном счете институциональный кризис - это ещё и духовный кризис, касающийся нашего понимания человеческой личности, природы власти и основ справедливости.

От христианского политического сообщества к современному государству

Средневековый христианский мир внес решающий вклад в формирование территориальных королевств в Европе и в формирование концепции власти, подчиненной моральному порядку, который выше власти правителей. Эта традиция нашла одно из наиболее полных философских воплощений в трудах Фомы Аквинского, который определял право как предписание разума, направленное на общее благо и провозглашаемое тем, кому доверена забота об обществе.

По мнению Фомы Аквинского, легитимность политической власти проистекает не только из ее способности устанавливать законы, но и из ее соответствия справедливости и естественному праву. Правитель не является собственником общества: его власть существует для того, чтобы служить обществу. Средневековые королевства внесли свой вклад в исторический процесс, который впоследствии привел к появлению суверенных национальных государств, а Саламанкская школа, в частности Франсиско де Витория и Франсиско Суарес, продолжила развивать идеи о политическом сообществе, легитимности власти и ее моральных ограничениях.

Однако современная концепция суверенитета претерпела значительные изменения благодаря французскому юристу Жану Бодену. Позднее Монтескье предложил принцип разделения властей в качестве защиты от деспотизма, а Французская революция дала новое определение национальному суверенитету и политическому представительству. Хотя эти преобразования предоставили важные инструменты для ограничения произвола власти, они также обнажили фундаментальную проблему: возможность того, что легитимность в конечном итоге может быть сведена исключительно к институциональным процедурам и законодательной воле.

В некоторых философских школах главный вопрос перестал быть вопросом о том, для чего существует политическая власть, и стал преимущественно вопросом о том, как устроена власть, как она распределяется и осуществляется. Разделение властей может ограничить деспотизм, но само по себе оно не гарантирует справедливости. Когда позитивное право стремится заменить собой естественное право, государство рискует стать главным источником моральной легитимности.

Радикальный секуляризм как светская религия государства

Просвещение было сложным интеллектуальным движением, в рамках которого были сделаны важные шаги на пути к политической свободе. Тем не менее некоторые из его наиболее радикальных течений способствовали отделению общественной жизни от метафизических и религиозных основ западной цивилизации.

Проблема заключается не в законной автономии светской власти, а в попытке превратить государство в морально самодостаточный институт, способный самостоятельно определять фундаментальные основы права и справедливости.

Здесь мы сталкиваемся с глубоким парадоксом: государство, стремящееся освободить человечество от всякого религиозного влияния, может в итоге присвоить себе почти абсолютную власть над сознанием людей.

В своих крайних проявлениях радикальный секуляризм приобретает черты настоящей светской религии государства со своими догмами, символами, ортодоксальностью и механизмами исключения. Такие мыслители, как Эрик Фёгелин и Эмилио Джентиле, с разных точек зрения рассматривали сакрализацию политики, в результате которой некоторые современные идеологии стали приписывать государству почти религиозные функции.

Политическая воля стремится занять место истины, позитивное право — место справедливости, а государственная власть рискует стать верховным арбитром человеческой совести.

От Вандеи до войны кристерос: молчаливая победа свободы совести

Одно из самых драматичных противоречий Французской революции проявилось в Вандее в 1793 и 1794 годах. Сопротивление сельских общин, вызванное принудительным призывом на военную службу, революционными преобразованиями и религиозными преследованиями, привело к жестоким репрессиям в отношении населения.

Масштабы этой трагедии обнажили фундаментальное противоречие: революция, провозгласившая всеобщую свободу, в итоге привела к жестоким гонениям на общины, стремившиеся сохранить свои религиозные убеждения и традиции.

Более века спустя аналогичная напряженность возникла в Мексике во время Кристеады, или войны кристерос, с 1926 по 1929 год, вызванной жесткими религиозными ограничениями, введенными при президенте Плутарко Элиасе Кальесе, и сопротивлением широких слоев католического населения.

Хотя оба конфликта возникли по разным причинам и в разных обстоятельствах, они обнажили общую историческую проблему: попытку определенных политических сил подчинить себе религиозную жизнь сообществ, которые считали свои верования неотделимыми от коллективной идентичности.

Парадокс очевиден: государство, провозгласившее себя свободным от религии, в итоге может начать вести себя так, будто оно само является принудительной религией. Светская религия, не имеющая права на искупление.

И здесь проявляется еще более глубокая историческая ирония.

Кризис легитимности, который в настоящее время затрагивает многие институты современного государства, можно рассматривать как молчаливую, запоздалую и символическую победу Вандеи и Кристиады.

Это не означает ни ретроспективной военной победы, ни оправдания всего насилия, связанного с этими конфликтами. Скорее, это означает признание непреходящей ценности принципа, отстаиваемого многими из этих сообществ: человеческая совесть не принадлежит государству, а политическая власть ограничена достоинством личности, естественным правом и общим благом.

Эти народы потерпели военное поражение, но фундаментальный вопрос, который они подняли, остается нерешенным: может ли легитимная политическая власть навязывать обществу принудительную концепцию нравственной и духовной жизни?

Современный кризис сам по себе не свидетельствует об исчерпанности возможностей светского государства, но он заставляет нас пересмотреть претензии радикального секуляризма и его склонность к идеологической абсолютизации власти.

Лев XIV и новые студенческие протесты

В этом контексте апостольское путешествие Папы Льва XIV во Францию в сентябре 2026 года приобретает значение, выходящее за рамки его пастырской деятельности.

Именно в стране, которая сделала революцию 1789 года одним из величайших символов светской современности, понтифик вновь поднял вопросы о христианских корнях Европы, свободе вероисповедания, человеческом достоинстве и моральных основах политического сосуществования.

Его вмешательство позволяет провести различие между формой светского правления, защищающей свободу вероисповедания и институциональную автономию, и радикальным секуляризмом, который стремится исключить любые упоминания о трансцендентном моральном порядке из общественных дискуссий.

Французские студенческие протесты в сентябре и октябре 2026 года придали этой ситуации новый масштаб. Протесты, начавшиеся еще до визита Папы Римского, были направлены против ухудшения условий обучения, нехватки учителей, неравенства возможностей и неопределенности будущего.

Эти требования следует отличать от насильственных инцидентов с участием некоторых участников, которые прибегали к тактике, характерной для «черных блоков». Присутствие этих групп само по себе не свидетельствует об организованной манипуляции протестами и не оправдывает дискредитацию требований студенческого движения в целом.

Для нашего аргумента важно то, что новое поколение ставит под сомнение способность институтов гарантировать достойные условия для получения образования и участия в общественной жизни.

От мая 1968 года до октября 2026-го: ирония истории

В сравнении сегодняшних студенческих протестов с событиями мая 1968 года есть показательная историческая ирония.

Это движение, связанное с контркультурой и так называемой тройной революцией — сексом, наркотиками и рок-музыкой, — способствовало глубокой трансформации социальных обычаев на Западе. Оно также включало в себя антикапиталистические требования, хотя впоследствии культурное наследие этого движения приобрело первостепенное значение.

Майские события 1968 года имели и политическое, и геополитическое измерение, которое часто отходит на второй план: дестабилизация правительства Шарля де Голля, защищавшего национальный суверенитет от асимметрии международной валютной системы.

Де Голль осудил привилегии, которыми пользовался доллар в соответствии с Бреттон-Вудскими соглашениями, и в 1966 году вывел Францию из интегрированной структуры военного командования Организации Североатлантического договора (НАТО).

Студенческие протесты и всеобщая забастовка 1968 года спровоцировали кризис в его правительстве, что в конечном итоге привело к его отставке в апреле 1969 года после поражения на референдуме. Если смотреть ретроспективно, эти протесты имеют определенное сходство с механизмами, используемыми в современных «цветных революциях».

Ирония становится еще более очевидной, если вспомнить, что в августе 1971 года Соединенные Штаты приостановили конвертацию доллара в золото, положив начало демонтажу Бреттон-Вудской системы, асимметричность которой критиковал де Голль.

Почти шесть десятилетий спустя, в октябре 2026 года, французские студенты снова выходят на улицы, но теперь их требования касаются образования, государственных услуг и материальных перспектив на будущее.

Молодежь 1968 года бросила вызов ценностям и структурам общества, которое они унаследовали; молодежь 2026 года бросает вызов условиям жизни и возможностям, которые предлагает ей современное общество.

Этот исторический поворот приобретает особое значение в свете экономических преобразований, вызванных десятилетиями глобализации и политикой, которая в той или иной степени подчиняла жизненно важные услуги критериям рентабельности.

Студенческая демонстрация 8 октября 2026 года на площади Бастилии придает нашим размышлениям символическое значение.

Мы не знаем, смогут ли эти протесты достичь международного масштаба, как в мае 1968 года. Тем не менее проблемы образования, нестабильных условий жизни и будущего волнуют не только французов.

Оба поколения, сформировавшиеся в разных исторических условиях, в конечном счете сталкиваются с одним и тем же фундаментальным вопросом: для чего нужно государство и кому должны служить его институты?

Социальная доктрина Церкви и главенство общества

В условиях этого кризиса социальная доктрина Церкви приобретает особую актуальность.

От энциклики Льва XIII Rerum Novarum до энциклики Иоанна Павла II Centesimus Annus, включая Quadragesimo Anno Пия XI и Populorum Progressio Павла VI, Церковь развивала концепцию общества, основанную на человеческом достоинстве, общем благе, субсидиарности, солидарности и участии.

Эти принципы, уходящие корнями в традицию естественного права, радикально отличаются от подхода, при котором государство становится хозяином общества.

В «Компендиуме социальной доктрины Церкви» в параграфе 417 утверждается, что политическое сообщество существует для того, чтобы служить гражданскому обществу, из которого оно и происходит.

Этот принцип устанавливает принципиальное различие: общество существует не с позволения государства, а государство находит свое оправдание в служении обществу.

Семьи, муниципалитеты, местные сообщества, ассоциации и посреднические организации обладают собственной легитимностью, которая не зависит исключительно от воли государства.

Современный кризис имеет и экономическое измерение. Концентрация финансовой власти, различные формы погони за рентой и подчинение государственных решений частным интересам ставят под вопрос способность институтов эффективно служить общему благу.

Экономика, рынки и финансы должны служить всестороннему развитию человека и общества, а не становиться самоцелью, которой подчинено социальное существование.

Вот почему социальная доктрина Церкви приобретает поистине пророческое значение: не потому, что она предлагает детально проработанную институциональную формулу, а потому, что она сохраняет незыблемые принципы, способные направлять политическую реконструкцию.

Восстановление связи между народами и их правительствами

Если современный кризис действительно затрагивает основы современного государства, то его преодоление не может ограничиваться избирательными реформами, сменой правящих партий или административными корректировками.

Фундаментальной задачей станет развитие творческого подхода, необходимого для создания новых институциональных форм, способных восстановить связь между народами и их правительствами. В то же время необходимо будет способствовать культурному и нравственному возрождению, в котором справедливость, добро и красота станут главными ценностями.

Цель состоит не в том, чтобы механически восстановить институты прошлого или заменить светский абсолютизм религиозным, а в том, чтобы возродить незыблемые принципы, соответствующие новым историческим обстоятельствам.

Политическое представительство должно способствовать эффективному участию общества, признавать автономию промежуточных органов и не допускать, чтобы бюрократические структуры подменяли собой реальную жизнь сообществ.

Национальный суверенитет не следует путать с абсолютным суверенитетом государственного аппарата. Его легитимность проистекает из его связи с политическим сообществом и ориентации на справедливость и общее благо.

Не народы должны оправдывать свое существование перед государством, а государство должно постоянно подтверждать свою власть, служа народу.

«Месть метафизики секуляризму»

Таким образом, мы приходим к последнему парадоксу нашего времени.

На протяжении более двух столетий некоторые течения современности пытались создать политический порядок, постепенно освобождающийся от религиозных и метафизических основ, сформировавших западную цивилизацию.

Законодательная воля, инструментальный разум и бюрократическая организация приобретали все большее значение. Однако современный кризис вновь выдвинул на первый план именно те вопросы, которые радикальный секуляризм стремился отодвинуть на второй план.

Что такое человеческая личность ? Что представляет собой справедливое общество ? Откуда берется легитимная власть ? Существуют ли права, которые предшествуют государству ? Может ли воля большинства привести к тому, что противоречит человеческому достоинству ? Что является основой общего блага ?

Эти вопросы не могут быть решены исключительно с помощью административных процедур, избирательных механизмов или экономических расчетов.

В конечном счете это философские и метафизические вопросы.

И здесь мы сталкиваемся с тем, что можно назвать местью метафизики секуляризму.

Это не религиозная месть и не попытка силой восстановить исчезнувший политический порядок. Парадокс заключается в том, что фундаментальные вопросы, которые некоторые современные концепции стремились исключить из общественной жизни, вновь возникают в самом сердце институционального кризиса.

Вандейский мятеж и «Кристиада» напоминают нам о моральных ограничениях политической власти. Поездка Папы Льва XIV во Францию вновь поднимает вопрос о взаимосвязи духовных корней Европы и ее политической организации. Студенческие протесты в октябре 2026 года с другой стороны раскрывают обеспокоенность новых поколений будущим.

А мысль святого Фомы Аквинского, подхваченная Саламанкской школой и социальной доктриной Церкви, напоминает нам о том, что власть находит свое окончательное оправдание не в воле правителя, а в справедливости и общем благе.