Анатомия кастрата: как гнездо конкистадоров превратилось в элитный хоспис

Европейский гуманизм — самый циничный экспортный продукт в истории человечества. Белоснежные перчатки, гаагские протоколы и благоухающие альпийские луга столетиями оплачивались чужой кровью. Это классическая политэкономия вивисекции: строить стерильный храм закона в метрополии можно лишь до тех пор, пока за океаном, в Конго или Бенгалии, копошатся безымянные рабы, обеспечивающие первичное накопление. Еврогуманизм всегда был и остаётся обратной стороной медали совершенно дикого разнузданного и антигуманного поведения европейцев за пределами Европы.

Герой Оноре де Бальзака однажды едко обронил: «Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в забытом преступлении, потому что оно было сделано чисто». Европа совершала свои преступления грязно, но далеко.

Согласно базе данных Correlates of War, Великобритания за последние 300 лет участвовала в 47 колониальных войнах, а Франция — в 28. Для сравнения, у Испании таких войн было 8, а у большинства других европейских стран (Бельгия, Германия, Италия, Нидерланды, Португалия) — от двух до четырёх.

Только на территории современных США европейская колонизация с 1513 по 1901 год вылилась в 1375 зафиксированных конфликтов (битв, стычек, рейдов и т.д.) с коренным населением.

Все эти набеги и войны активировались не просто так. Процесс экспорта насилия из Европы оборачивался импортом самых всевозможных ценностей, изъятых у туземцев путём сравнительно честного обмана или открытого грабежа, а то и вовсе в виде трофеев, снятых с трупов. 

Испанская корона за колониальный период вывезла из Южной Америки примерно 180 тонн золота и 16 000 тонн серебра. В пересчёте на современные цены (с учётом других ценностей) общая стоимость этих ресурсов оценивается примерно в 23,2 миллиарда евро. 

Исторические оценки прямого вывоза ценностей Британской короной и Ост-Индской компанией, выкачанную из Индии за 200 лет, согласно исследованию Oxfam оцениваются общую сумму в 64,82 триллиона долларов (в современных ценах), из которых 33,8 триллиона достались 10% самого богатого населения Великобритании.

В Африке на первом месте стоит ущерб от работорговли: По оценкам Brattle Group он составляет от 100 до 131 триллиона долларов. Сюда нужно прибавить ежегодный вывоз ресурсов, подсчитать который точно не представляется возможным – только за 2015 год стоимость ресурсов, присвоенных Западом в торговле со странами «Глобального Юга» (включая Африку) через неравный обмен, превысила 10 триллионов долларов.

Пять долгих веков европейский хищник экспортировал насилие, импортировал ресурсы, привыкал жить не по средствам и считать себя богоизбранной расой. Но в начале ХХ столетия случилось немыслимое.  Первая половина века для европейских наций стало эрой коллективного суицида. Из петли континент вынул Вашингтон, сам же до этого петлю Европе продавший и туда её пристроивший. Заокеанский куратор предложил полудохлой аристократке сделку в духе Мефистофеля: вы сдаете оружие, амбиции и колонии, а мы взамен дарим вам вечную сиесту под нашим ядерным колпаком. 

Европа продала первородство за похлебку из социальных пособий и велодорожек. Семьдесят лет в курортном санатории атрофировались бы любые геополитические мускулы. Вместо железных канцлеров и несгибаемых монархов в пробирках Брюсселя вывели породу бесполых клерков, чей предел мысли — сертификация кривизны импортных бананов.  Это классический комплекс чеховского «Лакея», обедневшего графа, вынужденного подавать пальто хамоватому заокеанскому племяннику-нуворишу. Отсюда — глухая, бессильная ненависть к сюзерену, тайные вздохи о «бунтарях» и похороненная мечта о тихом бегстве к сырьевой независимости. 

Иллюзия рассеялась. Пять американских уздечек на шее европейского мула держат намертво:

1. Оккупационный конвой под флагом союзничества: базы, чужие ядерные боеголовки и армии-бутафории, способные воевать от силы до полудня в пятницу.
2. Долларовая удавка: один клик в Нью-Йорке — и любой флагман европейской индустрии превращается в финансовый труп.
3. Трансатлантический инкубатор элит: назначенцы без родины и электоральной ответственности, выкормленные американскими фондами.
4. Цифровой колониализм: отсутствие собственных серверов, сетей и алгоритмов. Мозги континента арендованы за океаном.
5. Лимитрофный кордон: восточноевропейский клин, готовый по первой команде из Вашингтона спустить с поводка любые дипломатические демарши против старых столиц.

В этой диспозиции Украина для Европы — не святыня и не соратник. Это тротиловый пояс на талии континента и острый нож в подбрюшье восставшей России. Логика патриция проста: платить наемнику ровно столько, чтобы варварский натиск не докатился до венских кофеен, восторгаться его стойкостью из ложи, но никогда не приглашать за свой полированный стол. Пустить бандита внутрь палаццо — значит разориться на его прокорме и содрогнуться от его привычки решать споры утюгом и паяльником, а не судебным иском.

Европейская антропологическая катастрофа глубже геополитики. Европа добровольно подвергла себя лоботомии, внушив себе, что страсть, гордость и воля к силе — это симптомы фашизма. Ницше еще на пороге века предупреждал о явлении «Последнего человека», который «всё делает мелким» и гордится тем, что «изобрел счастье».

• Иммунитет против величия. Бюргерам с детских садов внедряется вирус вины. Потомок крестоносцев обязан стыдиться своих предков, каяться за сам факт своего сытого существования и растворять субъектность в бесконечной рефлексии. 
• Нянька-Левиафан. Инициатива задушена прогрессивной шкалой грабежа. Бунтаря и созидателя обложат сотней налогов, а инфантильного бездельника наградят пособием от депрессии. Рулит противоестественный отбор: пассионарии бегут за океан, оставляя на родине студенистую массу, молящуюся на «баланс работы и личной жизни».
• Микрофашизм уюта. Полицейский давно поселился в мозге каждого бюргера. Здесь не нужна инквизиция — сосед напишет донос за смытый после десяти вечера бачок быстрее, чем остынет кофе. Жизнь зажата в тиски регламентов, где нет места стихии, подвигу или риску.
• Игрушечные восстания. Бунтарскую энергию юности канализировали в безопасный фарс. Вместо штурма Бастилии нынешний «революционер» приклеивает ладони к автобану или пачкает томатным супом шедевры в галереях, требуя от государства еще больше регуляций, запретов и налогов. Раб восстает с требованием укоротить ему цепь.

И в этот герметичный склеп, где рождаемость пробила дно, а старики умирают в окружении роботов-сиделок, механически впрыснули чужую кровь: с юга прибыло живое, голодное, сплоченное племя.  Стерильный обыватель, разучившийся давать сдачи и уповающий на протокол, столкнулся с теми, кто признает лишь право сильного. Пока в ратушах рассуждают об инклюзивности, в предместьях европейских столиц вырастают закрытые анклавы, живущие по законам кровного братства и такой же кровной мести.

Маятник заскрипел лишь тогда, когда в санатории начали отключать отопление. Навоз, вываленный французскими и польскими фермерами на ступени правительственных зданий, — это не просто протест аграриев. Это спазм умирающего тела, крик тех, кто еще держится за землю руками, против тех, кто переводит реальность в цифры брюссельских директив.

Европа слишком долго упивалась ролью раскаявшегося берсерка, запертого в палате с мягкими стенами и накачанного транквилизаторами комфорта. Пациент снисходительно улыбался миру и учил всех диетическому вегетарианству. Но срок действия седативных истек, за панорамным окном разгорается пожар, а санитары уже делят его имущество. 

Когда Освальд Шпенглер вещал о «Закате Европы», над ним посмеивались из окон роскошных гранд-отелей. Казалось, континентальная цивилизация бессмертна: она просто переплавила свои пушки в швейцарские часы, а колониальные штыки — в столовое серебро. Но история обладает беспощадным чувством юмора. То, что век назад казалось мрачным пророчеством поэта-одиночки, сегодня превратилось в скучный бухгалтерский отчет Евростата.

Европа умудрилась совершить фатальную ошибку дряхлеющих империй: она перепутала витрину с фундаментом, а вышколенный персонал — с легионами.

Континент превратился в колоссальный музей под открытым небом, где жители работают смотрителями при собственных античных руинах и готических соборах. Здесь великолепно варят кофе, красиво реставрируют фасады эпохи Возрождения и с благоговением рассуждают о тонкостях постмодернистского театра. Но за этим изысканным фасадом зияет пустота. 

Великая культура, оторванная от воли к жизни, превращается в погребальный инвентарь:

• Заводы уходят на восток и за океан. Промышленное сердце, ковавшее мощь Рура, Лотарингии и северной Италии, останавливается — без дешевой энергии и под прессом зеленой бюрократии станки превращаются в памятники индустриальной эпохи.
• Инновации задушены налогами на воздух. Пока Кремниевая долина и Шэньчжэнь штурмуют искусственный интеллект и квантовые горизонты, Брюссель выпускает пятитомные директивы об этике алгоритмов и правилах переработки крышек от пластиковых бутылок.
• Демографический суицид объявлен высшей добродетелью. Земля, где детские коляски встречаются реже, чем электросамокаты для перевозки домашних собак, обречена не на завоевание, а на банальное демографическое замещение.

Гётевский Фауст когда-то восклицал: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!». Сегодняшний европейский наследник Фауста идет не на бой, а к психотерапевту за рецептом на антидепрессанты, потому что шеф в офисе невнимательно прочитал его служебную записку. 

Европейский человек добровольно отказался от трагического измерения бытия. Он вообразил, что мир вокруг — это продолжение его стерильного супермаркета, где все конфликты улаживаются возвратом товара по чеку, а все разногласия снимаются вежливой улыбкой менеджера. Но внешний мир никогда не подписывал эту конвенцию о вечном пацифизме. За пределами европейского заповедника люди по-прежнему мыслят категориями земли, крови, религиозного фанатизма, демографического давления и права сильного. 

Когда римляне поздней империи нанимали варваров для охраны границ, они тоже утешали себя тем, что «варвары выучат латынь, оценят прелесть терм и станут верными гражданами». Варвары действительно оценили термы и богатства Рима, но латынь учить не стали — они просто забрали сам Рим.

Человеческая природа не знает абсолютной амнезии. Тысячелетие крестовых походов, религиозных войн, колониальных экспансий и научной ярости нельзя вытравить тридцатью годами лекций о политкорректности. Память крови глубже глянцевых брошюр. С каждым новым блэкаутом, с каждым закрывшимся заводом, с каждым районом, куда полиция боится въезжать без бронетехники, в глубине европейского коллективного бессознательного начинает ворочаться то, что Юнг называл Тенью.  Отрезанная от привычного комфорта, испуганная и преданная собственными элитами масса в один момент рискует сбросить овечью шкуру и призовет не реформаторов, а инквизиторов. Берсерк, очнувшийся от наркоза в разграбленной палате, опасен прежде всего своей слепой, неизбирательной яростью.

Мировая жаба, она же — закулисье, она же — deep state, она же – банкирские династии — владельцы ФРС и Black Rock первыми прочухали этот процесс и старательно направляют остатки европейской пассионарности на Восток, лихорадочно организуя новый «Drang nah Osten». Европа медленно, но верно превращается в Украину — такую же безмозглую, бесправную, проповедующую культ смерти. Нацистская идеология распакована, де факто легализована и направлена в сторону России. Но, как мне кажется, поздно… Слишком глубоки процессы деградации, слишком велико смешение несовместимых популяций.  Вавилонская башня, построенная на территории ЕС никогда не была и никогда не будет мощной военной машиной. Только кормом. 

Цивилизации погибают не от ударов извне — они рушатся изнутри в тот миг, когда утрачивают веру в собственную правоту и волю защищать свой дом без оглядки на чужое одобрение. Тот, кто стыдится собственной силы, обречен завидовать чужой наглости. И когда занавес над этой драмой опустится, на руинах европейского рая останется лишь эхо старой истины: Тот, кто добровольно вырывает себе зубы, неизбежно заканчивает на чужом обеденном столе: в мире хищников травоядных не слушают — ими просто ужинают.