Возмутитель спокойствия Леонтьев и его отношение к Западу

«Как бы долго русский человек ни жил в Варшаве, он вполне дома себя чувствовать здесь не может. Чуждый вид города, не имеющего ни того всемирного значения и тех вещественных удобств, которыми богаты европейские столицы, ни дорогих сердцу нашему национальных особенностей, привлекающих нас к Московскому Кремлю, неудобные холодные квартиры, безумная дороговизна, общество, в сношениях с нами сдержанное и недоверчивое... 

Всё это, вместе взятое, действует невесело на русского жителя Варшавы. Однако и в Польше есть одна сторона жизни, которая именно при всех этих невыгодных условиях особенно бросается в глаза и вознаграждает русское сердце за все его здесь тяжёлые и унылые чувства — одним только, но зато чрезвычайно приятным впечатлением. 

Впечатление это производят стоящие в Варшаве русские войска».

(Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891) — русский философ.) 

Его знаменитая фраза о том, что мир не должен был существовать лишь для того, чтобы «французский или немецкий буржуа» благодушествовал на развалинах прошлого величия, точно передает его философскую парадигму.

Центральное место в философии Леонтьева занимает концепция жизненного цикла культур и обществ. Он выделял три стадии :

1. Первичная простота (эпический период, патриархальность).

2. Цветущая сложность (период расцвета, разнообразия, неравенства и яркой культуры).

3. Вторичное смесительное упрощение (упадок, уравнивание, «средний человек», буржуазность).

Современную ему Европу он относил именно к третьей стадии, видя в ней признаки необратимого разложения и торжества «мещанства» 

В отличие от Данилевского, Леонтьев не считал западную культуру изначально «гнилой». Он восхищался старой, аристократической Европой (Ренессанс, рыцарство), но ненавидел Европу современную — буржуазную и уравнительную . Он  считал, что Россия должна дистанцироваться от «либеральной инфекции» ради самосохранения.

Демократия и либеральный прогресс были ему отвратительны именно потому, что вели к «упрощению» и уничтожению ярких, неповторимых форм жизни. Его знаменитая фраза о том, что мир не должен был существовать лишь для того, чтобы «французский или немецкий буржуа» благодушествовал на развалинах прошлого величия, точно передает этот настрой .

Леонтьев — мыслитель-парадокс. Он критиковал славянофилов за их «розовость» и недостаток строгости, любил Петра I за создание сложной имперской структуры, но ненавидел его за привнесение западного «упрощения» . Его идеал — это жесткая, иерархичная, аскетичная Россия, застывшая в своей «цветущей сложности» и противостоящая уравнительному прогрессу.

В СССР его воспринимали как идеологического противника, а в первые десятилетия — как «махрового реакционера». В 1935 году партийный функционер Н. Л. Мещеряков выпустил инструктивную статью «У истоков современной реакции», где связал идеи Леонтьева с немецким фашизмом. А. М. Горький на съезде писателей назвал его идеи «изуверскими», а автор «Большой советской энциклопедии» 1938 года охарактеризовал его как «махрового реакционера». В. В. Ермилов вообще назвал его «мракобесом»

Константин Леонтьев  не создал собственной школы, но стал  источником идей для консервативной и религиозно-философской мысли XX века. Леонтьев стал одним из предтеч евразийства. Его идеи о самобытности русского пути и необходимости «подморозить» Россию для сохранения её «цветущей сложности» оказались востребованы в консервативных кругах эмиграции и постсоветской России.

С конца 1930-х до середины 1960-х годов Леонтьев практически не упоминался. Даже в академической «Истории русской философии» (1961) для него не нашлось места. В массовом сознании он оставался лишь литературным критиком, а его философские работы не издавались.

Только в позднем СССР появились работы, где его философия разбиралась с позиций марксизма-ленинизма. Например, в 1974 году вышла статья П. Гайденко с говорящим названием «Наперекор историческому прогрессу». Целью таких работ было развенчание «буржуазного мифа о пророчестве Константина Леонтьева». Его взгляды оценивались как реакционная утопия, но уже без прежних идеологических ярлыков

И вот в 1989 году Леонтьев неожиданно попал в типовой университетский учебник «Введение в философию», где отмечалась «яркая оригинальность» его философии. Неисповедимы пути Господни - реабилитировали философа именно те либеральствующие прозападники, которых он всю жизнь так искренне ненавидел...

Леонтьев как был, таки и остался «возмутителем спокойствия» и источником идей для тех, кто искал альтернативу либеральному прогрессизму и не находил его... Но цитата, помещённая в начало заметки, мне лично нравится. Особенно последнее предложение...