Пульс времени (Евгений Кузнецов)

Мы привыкли представлять историю либо как прямолинейный прогресс, либо как ряд случайностей и действий исторических личностей. Но пристальный взгляд на последние две тысячи лет обнаруживает сквозную пульсацию, которая переворачивает всю систему политического устройства Европы (а в последние века и мира) каждые два-три столетия.

Эти «удары исторического пульса» сотрясают старые формы организации и создают новые принципы, по которым живут государства и общества. И если верно, что такой ритм не случаен, наша задача – понять его вместо того, чтобы безуспешно пытаться игнорировать или «нашаманить» для себя удобный сценарий.

Понимание закономерностей, действующих со времён Римской империи до наших дней, способно прояснить перспективы XXI века: где появляются шансы для рывка, а где ждут опасные обрывы. Ведь когда создаёшь образ будущего, важно знать, какое именно «сотрясение истории» мы чувствуем под ногами, насколько готово общество встретить очередной виток неизбежных перемен.

Цикличность войн

Циклические подходы к изучению истории и коллективной деятельности людей имеют давнюю традицию в социальных науках, начиная от трудов Шпенглера и Тойнби и заканчивая современными моделями «длинных волн» (Кондратьевских циклов) в экономике. Появление больших массивов статистических данных (включая обширные базы OurWorldinData) даёт возможность пересмотреть многие классические гипотезы о повторяющихся фазах истории. В частности, данные о числе жертв войн (как боевых потерь, так и смертей гражданского населения в вооружённых конфликтах) служат одним из самых чувствительных показателей «напряжённости» исторических процессов, позволяя отделить внимание к конкретным конфликтам через призму историй конкретных стран или различных политических установок и увидеть целостную «биосферную» и макросистемную характеристику происходящего.

Рис. 1. Усреднённые и очищенные от повышательного тренда данные относительной смертности в войнах и предиктивный синтетический индекс на основе композиции 80- и 240-летних волн

Источник: Our World in Data. War and Peace database. Available at: https://ourworldindata.org/grapher/global-death-rate-in-violent-political-conflicts-over-the-long-run  (2023), на основе: Brecke P. Conflict Catalog (Dataset). Georgia Tech, 1999. Для математического моделирования исходный ряд данных относительной смертности в войнах подвергнут удалению линейного тренда роста и усреднению скользящим окном ±5 (синий пунктир) и ±15 лет (зелёная сплошная линия). При допуске соответствия экстремумов смертности и волн в 15 лет точность модели для комбинированного 240-летнего цикла составляет 94,7 процента. Высота пиков смертности не является предметом анализа, т.к. связана с ситуационным характером ведения боевых действий и иными факторами (голодом и т.п.), предметом изучения является сам факт возникновения крупной нестабильности и серии войн.

Если отметить на временной шкале крупнейшие конфликты, вырисовываются определённые ритмы. Тридцатилетняя война (1618–1648) опустошила Европу и ознаменовала конец религиозного порядка. Примерно через 150–170 лет новый взрыв насилия пришёлся на Наполеоновские войны (1790-е – 1815); ещё приблизительно через 130 лет мир погрузился в две мировые войны (1914–1945). Между этими крупными событиями (с лагом около 70–90 лет) происходили локальные войны (Северная война, Крымская/Франко-прусская/Гражданская война в США и т.п.), также существенно влиявшие на политический мировой ландшафт. Несмотря на разброс интервалов, эти катастрофы можно рассматривать как кульминации в рамках более крупного 240-летнего цикла, состоящего из трёх 80-летних триместров.

Выявленный трёхчастный цикл (80–80–80 лет) не только хорошо предсказывает экстремумы смертности, но демонстрирует определённое сходство исторических процессов на разных фазах. Так, два раза из двух в первой фазе цикла происходило представление новой крупной идейно-политической конструкции (Реформация и Великая французская революция/образование США), два раза из двух средняя фаза цикла была ассоциирована с панъевропейскими (глобальными) конфликтами (Тридцатилетняя война, Первая и Вторая мировые). Два раза из двух третья фаза цикла приводила к деэскалации напряжённости.

Можно предположить, что первая фаза 240-летнего периода совпадает с периодами возникновения глобальных идей и идеологий, которые потом влияли на социально-экономическое развитие Европы (и вовлечённых в её сферу влияния стран).

Само же число жертв войн в большей степени производно от методов ведения войны и их ожесточённости, так что значительно важнее сам факт наличия нестабильности и экстремумов, а не итоговое число жертв.

Данные Питера Турчина и Сергея Нефёдова о так называемых «секулярных циклах» показывают, что в аграрных обществах существовали долгие колебания примерно в 200–300 лет, охватывающие демографические, социально-политические и экономические перемены. Иначе говоря, около двух-трёх веков требуется, чтобы население выросло, элиты накопили противоречия, а затем произошло обрушение старого порядка с массовыми конфликтами, за которым начинается новый цикл. Турчин прямо утверждает, что многовековые (multi-secular) циклы – повсеместный феномен Евразии.

Даже без математической точности видно повторение: «Вой­на – передел – мир – накопление противоречий – новая война». Большие войны приходят не случайно, а как системные решения, которые потрясают мировую архитектуру с определённой регулярностью. Геополитические исследователи отмечали, что мировые войны случались с некоторой периодичностью, отражая исчерпание прежнего порядка и становление нового. Эту идею впервые популяризировал Джордж Моделски, описавший длинные циклы лидерства продолжительностью около 100–120 лет. Он связывал их с чередой гегемонов (Португалия – Нидерланды – Британия – США) и отмечал, что мировая политика не хаотична, а проходит через фазовые переходы (включая глобальные войны) примерно каждые четыре поколения.

Однако цикл Моделски длиною примерно 120 лет охватывает лишь половину более системного цикла. Наш анализ указывает, что эти 120-летние «волны» отражают смену ведущего гегемона внутри более масштабного процесса. Проще говоря, примерно раз в 240 лет происходит коренная трансформация мирового порядка, а в промежутке может происходить смена гегемона, если тот не накопил достаточно инструментов и мощи для удержания положения (сам Моделски фиксирует такую смену только один раз – Португалия vs Голландия, и сам этот переход свидетельствует скорее о смене лидеров в океанской торговле – политическое и военное влияние обеих стран в тот период было незначительно). Моделски предполагал, что с 1500 г. прошло пять гегемоний (от Португалии до Соединённых Штатов), но фактически их можно сгруппировать попарно:

• Первая эпоха (условно 1500–1700-е): становление океанического (колониального) порядка. Она включила португальское и голландское лидерство. Войны XVII века (например, Тридцатилетняя, англо-голландские, война за испанское наследство) стали системными конфликтами, завершившими формирование суверенных государств (Вестфальский мир 1648 г.).
• Вторая эпоха (примерно 1700-е – 1940-е): индустриально-национальная. Она охватила британскую гегемонию XVIII–XIX веков и начала XX века. Кульминация пришлась на мировые войны, после которых США перехватили лидерство и начали новый цикл.

Такая периодизация показывает, что 120-летние циклы Моделски укладываются парами в более крупные 240-летние ритмы. Доминирующий гегемон может смениться на середине цикла (как Британия сменяла Голландию или Соединённые Штаты – Британию), однако сама система продолжает действовать до следующего тотального перелома. И в этой ситуации вероятность того, что США упустят глобальное лидерство в начале нового цикла гегемонии, выглядит маловероятно.

Смена эпох: от единого христианского мира к национальным государствам

Чтобы уловить структурную суть смены эпох, проследим эволюцию легитимации власти и миропорядка примерно с начала I тысячелетия н.э. – от античного и христианского универсализма к современному национально-государственному миру.

История показывает чередование иерархических империй и сетевых идеологий, переопределяющих, кто и на каком основании правит.

Единый христианский мир раннего Средневековья был первым «международным» порядком постримской Европы. Начав распространяться в I веке н. э., через примерно 240 лет (от разрушения Иерусалима и Второго Храма) христианство легитимируется в 313 г. Миланским эдиктом. Ещё примерно через 240 лет Юстиниан проводит успешные реформы, реконкисту и почти воссоединяет Восточную и разрушенную варварами Западную римские империи, делая христианство центральной опорой власти. Ещё примерно через 240 лет, в конце VIII века, заканчивается острейший кризис раннего христианства – иконоборчество, однако он становится и основой для появления первого независимого от Константинополя императора Запада – Карла Великого, начиная с которого последующие императоры Священной Римской империи считались светскими главами христианского мира, параллельно с верховной духовной властью папства. Установившаяся модель легитимация власти опиралась на религию: короли правили «Божьей милостью», папы короновали императоров. В обществе господствовала иерархия – феодальная, сословная, с верховенством церкви.

Однако единство христианского мира не сохранилось. Первым расколом стала Великая схизма 1054 г. (ещё плюс около 240 лет), разделившая церкви на католическую (Рим) и православную (Константинополь) – религиозная легитимность власти теперь конкурировала между Востоком и Западом. Следующий акт исторической драмы (плюс 240 лет) проходит в острой конкуренции церкви и императоров – булла “Unam Sanctam”, уничтожение тамплиеров и Авиньонское пленение пап.

А затем, снова примерно через 240 лет, пришли Реформация и религиозные войны XVI–XVII веков, разрушившие само понятие единой христианской империи на Западе. Появление протестантизма бросило вызов монополии папства: короли и народы стали выбирать собственную веру. Вестфальский мир 1648 г. (середина цикла, стадия приведения порядка к формату провозглашённой в начале цикла идеи) закрепил новый принцип – суверенитет государства и его право самому решать, какую религию исповедовать подданным​. Это фактически означало конец единого христианского пространства в политическом смысле. Возникла система соперничающих, но равноправных государств – прообраз современного международного порядка. Легитимация власти сместилась от вселенских идеалов к династическому национальному началу: теперь король – суверен в своих границах и не подчиняется ни императору, ни папе.

Эпоха Модерна, революций и Наполеоновских войн (XVIII – начало XIX века, примерно через 250 лет после Реформации) вновь изменила критерии легитимности. Просвещение подорвало божественное право королей, провозгласив права человека и наций. Американская (1776) и Французская (1789) революции ввели идею народного суверенитета: власть должна исходить от нации, а не от Бога или наследственной монархии. Это была новая идеология, которая распространилась, подобно пожару. Идея нации и свободы, растиражированная печатью, сокрушила старую иерархию трона и алтаря не меньше, чем армии Вашингтона и Наполеона.

К XIX веку сложился мир национальных государств. Легитимность теперь черпалась из национализма, конституций и парламентаризма (хотя монархии сохранились, но уже в «национальном» формате, как, например, империя Наполеона или Британская империя, интегрировавшая идею британской нации). Миропорядок после 1815 г. (Венский конгресс) держался на концерте великих держав, которые договаривались между собой, удерживая баланс. Это был уже светский, вестфальско-национальный порядок, значительно отличавшийся от средневекового. Он продержался примерно до начала XX века, когда мировые войны смели сразу несколько столетних империй (Австро-Венгрию, Османов, Российскую империю и др.) и запустили процесс деколонизации. К середине XX века мировая политика перешла на рельсы биполярной идеологической борьбы (демократия vs коммунизм), а после 1991 г. – к краткому периоду однополярности под лидерством США и либерально-рыночной модели.

И вот в строгом соответствии с 240-летним ритмом в начале XXI века мир снова входит в период глобальной нестабильности.

Важно подчеркнуть, что каждая смена эпох сопровождалась кризисом легитимности прежней власти и возникновением новой организующей идеи: в Средние века – религиозной, после Реформации – династически-национальной, после эры революций – народно-национальной и позже классовой или демократической. Остаётся ключевой вопрос – каким же будет вызов новой эпохи? И как будет называться в будущем бурный период манифестации новых принципов миропорядка первой половины XXI века? Уж точно не «возврат к истокам».

240-летний ритм и современность

Рассмотрев исторические доказательства, мы возвращаемся к тезису о 240-летнем ритме как ключевом «биении сердца» мировой истории, особенно заметном в Европе последних тысячелетий. Каждые два с лишним века накопленные изменения – демографические, технологические, интеллектуальные – совокупно приводят к перелому порядка. Этот ритм проявлялся в циклах войн, в смене принципов легитимации власти (Божья воля – народный суверенитет – идеология – ???), в маятнике между централизмом и децентрализацией.

Сегодняшний мир, спустя примерно 240–250 лет после промышленно-национальной революции XVIII века, вновь находится в периоде турбулентности и трансформации. Налицо черты типичного перехода: старые институты (например, послевоенные международные организации) буксуют, прежние гегемоны сталкиваются с кризисами и вызовами (США и Запад – с долгами, неравенством, конкуренцией Китая), повсюду набирают силу новые технологии (цифровизация, ИИ, биотехнологии), меняющие экономику и общество. Мы наблюдаем и всплеск конфликтов – от локальных войн до общей напряжённости, что укладывается в историческую схему переделки мирового порядка и циклы войн. Одновременно возникает и новая сеть идей – глобальная взаимосвязанность, единое информационное пространство, а с другой стороны – контридея суверенитета, закрытия, борьбы за данные.

Это сродни столкновению идеологий в середине XX века, только теперь линия разлома проходит между глобальными сетями и национальными государствами.

Если посмотреть в прошлые эпохи, можно увидеть и некоторое родство структур. Кризис формируется и зреет за несколько десятилетий до наступления нового такта, там же возникают и «идеи будущего» – как кружки просветителей во Франции середины XVIII века или бунт «сетевой трансформации» с 1968-го через интернет-бум последних десятилетий. Первая фаза цикла – это всегда острейшее столкновение «старого и нового», в котором «старое» может достичь локального или временного успеха, но итогом всё равно становится утверждение «новых правил». Этот период может занять почти столетие, но неизбежно приводит к новому кризису – в котором уже новые лидеры («лидеры нового») состязаются за доминирование. И только по завершении этой фазы наступает относительная передышка – когда достигнутый миропорядок более или менее стабилен, но внутри него зреет новый пакет глобальных идей.

Значит, никакого «возврата к хорошему старому» в ближайшие сто лет ждать не приходится. Все страны выбирают сценарий – или быстрый опережающий рост на новой волне социальных и технологических возможностей, рост, сопровождаемый кризисами и потрясениями, или стагнация, упадок и постепенное попадание в глубокую зависимость от лидеров.

Источник данных: Our World in Data. Bolt and van Zanden – Maddison Project Database (2023). Доступно по адресу: https://ourworldindata.org/grapher/gdp-per-capita-maddison-project-database

На диаграмме выделены смены эпох (жёлтые переходы) и пульс 80-летних войн и трансформаций (красный пунктир).

В позапрошлом акте исторической драмы Голландия первой выработала новые модели роста (включая финансовые и юридические инструменты) и вышла на опережающую траекторию повышения уровня жизни в Европе. В ходе дальнейших конфликтов эпохи Великобритания перехватила лидерство в XVII веке, и далее начала стремительно вырываться вперёд и в благосостоянии нации, и в силе армии и флота. Франция, не способная осуществить необходимые изменения, стала ареной крупнейшей революционной трансформации.

В начале новой исторической эпохи победа Британии в противостоянии с Францией (в серии Наполеоновских войн) вовлекла в рост и трансформацию остальную Европу, но не Россию, оставшуюся «заповедником традиций» практически до конца первой трети цикла (начав отложенный рост вместе с такой же изолированной ранее Японией). А вот Индия и Китай сначала не собирались менять «вековые традиции», а потом уже не смогли, став (полу)колониями новых сверхдержав. Вторая треть цикла (традиционно самая разрушительная), начавшись с Гражданской войны в США и Франко-прусской войны (а также войны за независимость Италии) завершилась Второй мировой войной. Она окончательно разрушила не только «миропорядок», но и правила жизни всех отставших в развитии крупных государств (а ведь Индия и Китай по отдельности превосходили на момент начала описанной истории всю европейскую экономику вместе взятую).

Завершение цикла выглядит хеппи-эндом – эпоха «великого разделения» быстро схлопывается к «великому общему благоденствию», но навсегда ли? Или новые лидеры, которые тоже успели стартовать заранее (экономика Соединённых Штатов растёт значительно успешнее Европы последние несколько десятилетий), уже набрали темп и снова выдадут период резкого спурта в начале новой эпохи? А все ли смогут «поддержать темп», совершить необходимые социально-технологические трансформации и сформировать новые механизмы взаимодействия с лидерами?

Структурно-историческая модель не даёт ответов, но показывает весомые сопоставления. Начало исторического цикла после новой установки принципов легитимации власти (а сейчас новых «королей» легитимирует, скорее, сетевая толпа, вознося их к власти лайками и ретвитами) требует фиксации в новых внутренних и внешних институтах новых правил игры. На кону уже не вопрос управления землёй, имуществом, страхованием кораблей или долговых расписок. Ключевой вопрос – доступ к данным, формирование на их основе ИИ и умной робототехники, прозрачность и управляемость финансовых транзакций и построенных на их основе социально-политических действий. Инструменты управления прошлого – социальная политика (пенсии), налоги, регулирование отраслей – не вписываются в новую технологическую эпоху, радикально меняющую и демографическую, и профессиональную, и социальную, и сословную структуру общества. Масштаб сопоставим с отстранением в прошлом церкви или аристократии от имущества и земли – только теперь имущество и земля в значительной степени – новые виртуальные активы.

Оснований считать эту радикальную трансформацию «фальстартом» или «временным помутнением» нет, это очевидно и просто из понимания масштабов происходящих процессов, и из сопоставления циклических фаз. А значит, сейчас – ключевое время выбора траектории движения в новой «волне роста». Плавно вниз или резко вверх – вариантов история особенно не предлагает.

И второй ключевой вопрос – кто же станет новым глобальным лидером?

Последний вопрос – самый сложный. Вся историческая пульсация – это пульс военно-политической Европы и США. Япония, кажется, вошла в этот ритм, но вошёл ли полностью Китай? Мы не сможем уверенно ответить на этот вопрос ещё 240 лет, однако, имея основными торговыми партнёрами и политическими противниками Евросоюз и Соединённые Штаты, наследников стабильно пульсировавшей евроцивилизации, сомнительно, чтобы Китай не чувствовал этого. Но в какой стадии он сам? Вызрели ли там новые идеи, есть ли кризис старых моделей управления, или он бодр и готов распространять собственную управленческую модель? Будет ли в итоге сломан двухтысячелетний ритм, или он снова, как в прошлом такте, отправит азиатские сверхдержавы работать над историческими ошибками? Методология циклов не даёт ответа, а политика снова провоцирует на фантазии. Остаётся только прожить ближайшие бурные десятилетия, которые и определят направления нового рывка на два с половиной века.

Автор: Евгений Кузнецов, венчурный инвестор, генеральный директор управляющей компании Digital Evolution Ventures, член президиума Совета по внешней и оборонной политике