Военное искусство — сложная сфера, требующая гораздо более глубокого изучения, чем может дать любая отдельная статья. Ни один краткий анализ не может охватить все его аспекты. Тем не менее он может помочь рядовому читателю лучше понять, что скрывается за внешним лоском, и выйти за рамки нарративов ведущих СМИ и сенсационных материалов, которые часто доминируют в западных новостных лентах.

“Математический анализ”

Холодным ноябрьским утром 2024 года по украинскому небу пронеслась ракета, развив скорость, почти в 12 раз превышающую скорость звука. Вылетев из Астраханской области России, находившейся на расстоянии более тысячи километров, она ударила по промышленному комплексу «Южмаш» в Днепре с такой силой, что для уничтожения цели боеголовке не понадобилась обычная взрывчатка. Вместо этого оружием стала сама физика: кинетическая энергия преобразовалась в сейсмические ударные волны, которые прошли сквозь скальные породы и разрушили подземные цеха, спроектированные так, чтобы выдержать ядерную атаку. Позже президент Владимир Путин подтвердил, что это был боевой дебют новой системы под названием «Орешник» — оружия, о существовании которого ходили слухи за несколько дней до этого. Но помимо технической новизны, в этом событии было нечто более значимое: демонстрация того, как Россия представляет себе ведение боевых действий. Этот подход в корне отличается от западного военного мышления и с февраля 2022 года не перестаёт удивлять аналитиков.

Чтобы понять это расхождение, мы должны сначала развеять устойчивый миф о «гибридной войне» как о российской доктрине. В российской военной теории такого термина никогда не существовало. Он появился из-за того, что западные СМИ неверно истолковали статью генерала Валерия Герасимова 2013 года, а затем его подхватили аналитики, которые решили, что Россия ведет некую новую форму конфликта, сочетающую кибератаки, дезинформацию и применение обычных вооружений. К 2018 году даже Марк Галеотти, известный ученый, популяризировавший «доктрину Герасимова», публично отказался от этой концепции в журнале Foreign Policy, признав, что «создал химеру». Россия не использует гибридную войну в качестве стратегической цели. Конфликты становятся «гибридными», когда противники одновременно ведут войну разных поколений. В Украине мы наблюдаем именно это: Россия ведет маневренную войну третьего поколения против украинских сил, пытающихся вести информационно-ориентированные операции пятого поколения. Проблема не в доктринальных инновациях, а в асимметрии.

Истинная основа российской военной мысли — это то, что они называют «оперативным искусством», — понятие, практически отсутствующее в западном стратегическом лексиконе. В то время как НАТО признает наличие стратегии (политических целей) и тактики (применения оружия), оперативный уровень рассматривается лишь как административная последовательность действий. В российской доктрине оперативное искусство выделено в отдельную дисциплину: это управление силами во времени и пространстве для преобразования тактических действий в стратегические результаты за счет мультипликативного, а не аддитивного эффекта. В то время как западные стратеги часто исходят из того, что победы накапливаются линейно, например, когда батальон захватывает деревню, а бригада — район, российское оперативное искусство нацелено на синергетические каскады: средства радиоэлектронной борьбы выводят из строя системы целеуказания, что позволяет артиллерии нарушать логистику противника, изолируя пехоту и делая ее уязвимой для маневра. И все это в сжатые сроки, не дающие противнику опомниться.

Эта разница объясняет повторяющиеся ошибки Запада. Когда в феврале 2022 года российские войска двинулись на Киев, казалось бы, малочисленным составом, западные аналитики заявили о стратегическом провале. Доктрина показывает, что на самом деле все было иначе: это была «операция по перегруппировке» — преднамеренная попытка отвести наиболее боеспособные украинские бригады от решающего театра военных действий на Донбассе. В советских полевых уставах времен холодной войны такие операции прямо назывались действиями, которые «создают условия для успеха решающей операции, оказывая влияние на расположение сил противника». Когда в апреле 2022 года Россия вывела войска из Киевской области, западные СМИ назвали это поражением. С точки зрения российской военной доктрины, операция по формированию оперативного построения выполнила свою задачу, позволив сосредоточить силы для последующей кампании на Донбассе. Точно так же удары России по электросетям Украины в 2022–2023 годах были не случайными террористическими бомбардировками, а систематическими действиями, направленными на то, чтобы вынудить Украину рассредоточить средства противовоздушной обороны для защиты гражданской инфраструктуры, тем самым ослабив защиту военных объектов. Просочившиеся отчеты американской разведки позже подтвердили этот эффект: во время зимних отключений электроэнергии способность Украины перехватывать крылатые ракеты снизилась на 40%.

Центральное место в этом подходе занимает российская концепция «соотношения сил» (корреляции сил) — целостная оценка, учитывающая военные, экономические, политические и международные аспекты. В западном анализе «баланса сил» обычно учитываются танки и численность войск. В российской концепции корреляции сил наряду с запасами артиллерии рассматриваются возможности перепрофилирования промышленности, общественная толерантность к жертвам наряду с боевым духом войск, дипломатические рычаги влияния наряду с количеством истребителей. Эта концепция объясняет ограниченные территориальные цели России: Москва оценила благоприятную ситуацию на востоке Украины (этническая близость, удобная для обороны местность, логистическая близость), но неблагоприятные условия к западу от Днепра (враждебно настроенное население, протяженные линии снабжения, насыщенность разведывательными системами НАТО). От идеи полной оккупации отказались не только из-за военной несостоятельности — это противоречило принципу экономии сил в военном искусстве: никогда не задействовать ресурсы там, где политическая отдача непропорционально мала.

Такой комплексный подход позволил рассматривать западные санкции не как наказание, а как катализатор. С 2014 года Россия рассматривала экономическое давление как возможность ускорить импортозамещение, наладить альтернативные цепочки поставок через Китай и Центральную Азию и перепрофилировать гражданские предприятия на военное производство. К чему это привело? К 2024 году Россия производила в 15 раз больше артиллерийских снарядов, чем до войны, выпускала 20 тысяч беспилотников в месяц и собирала танки со скоростью, превышающей показатели западных стран, несмотря на санкции, призванные подорвать ее оборонную промышленность. В то время как западные стратеги рассчитывали на быструю победу или крах противника, Москва готовилась к многолетней изматывающей войне. Корреляционный анализ, учитывающий временную динамику, часто игнорируется западными стратегами: экономика адаптируется, население устает, альянсы распадаются.

Россия воплотила эту доктрину в жизнь с помощью интегрированных систем ведения огня, которые западные аналитики часто путают. Разведывательно-огневой комплекс (РОК) действует на тактическом уровне, связывая координаты цели с огневыми средствами в течение нескольких минут: беспилотники «Орлан-10» обнаруживают цели, а артиллерия или барражирующие боеприпасы «Ланцет» поражают их. Весь процесс занимает от трех до семи минут, что сокращает время принятия решения. Во время пограничных инцидентов в 2024 году украинские подразделения попадали под обстрел в течение 90 секунд после обнаружения их беспилотником, что превышает стандартный для НАТО показатель в 15–20 минут. Разведывательно-ударный комплекс (РУК) действует на оперативном уровне, координируя массированные удары с применением ракет «Искандер», авиации и средств радиоэлектронной борьбы. Ноябрьский удар «Орешником» продемонстрировал эволюцию РУК: гиперзвуковая ракета несет несколько независимо управляемых проникающих боеприпасов, которые преодолевают средства противовоздушной обороны и уничтожают подземные объекты. При этом Россия предупредила Вашингтон за 30 минут по каналам ядерной деэскалации, что является намеренным сигналом, сочетающим кинетический эффект с политическим посылом.

Такая интеграция военных действий и политического процесса отражает клаузевицевский подход России к войне как к политике иными средствами, а не как к обособленной сфере. В то время как западные державы часто ведут войны, не связанные с достижением политических целей (Афганистан, Ирак, Ливия), российская доктрина требует постоянного согласования боевых действий с дипломатическими целями. Этим объясняется то, что Москва неоднократно предлагала переговоры в феврале, марте и августе 2022 года — предложения, которые западные столицы отвергли, полагая, что успехи на поле боя улучшат положение Украины. Российское оперативное искусство рассматривает переговоры не как конечную цель, а как этапы кампании — возможность закрепить достигнутые успехи, пересмотреть оценку корреляции и перегруппировать силы. Каждое отклоненное предложение позволяло России укреплять свои военные позиции, представляя Украину непримиримой в глазах мировой общественности. Дело было не в непримиримости России, а в нежелании Запада вести дипломатические переговоры, требуя при этом побед на поле боя. Это стратегический парадокс, который Россия использовала, опираясь на временное измерение оперативного искусства.

Атака «Орешником» сама по себе воплощала эту доктрину в жизнь. Удар по «Южмашу», советскому ракетному заводу, на котором когда-то производилась половина российского ядерного арсенала наземного базирования, имел многоуровневое значение. Помимо уничтожения возможности Украины возобновить производство межконтинентальных баллистических ракет (заявленная цель Украины), этот удар продемонстрировал новые возможности поражения укрепленных подземных целей без применения ядерного оружия. Анализ видеозаписей показал, что боеголовки передвигались со скоростью 11,8 Маха (примерно четыре километра в секунду) и наносили удары с такой силой, что проникали глубоко под землю, высвобождая энергию, эквивалентную сотням килограммов тротила, только за счет кинетического удара. На поверхности не образовалось ни одного кратера. Вместо этого сейсмические ударные волны распространялись по скальным породам, разрушая цеха из армированного бетона. Ученые, изучающие оружие, называют такие взрывы «камуфляжными» — подземными, не оставляющими следов на поверхности.

Эта возможность имеет огромное значение, поскольку современные военные действия все чаще ведутся под землей. От командных бункеров до складов боеприпасов — критически важная инфраструктура уходит под землю, чтобы уцелеть при обычных атаках. Для уничтожения бункеров требуются высокоточные средства поражения и значительный заряд взрывчатого вещества. Кинетические проникающие боеприпасы, движущиеся с гиперзвуковой скоростью, позволяют обойти эти ограничения: сам импульс создает разрушительные ударные волны, которые распространяются в почве и горных породах, разрушая конструкции в «зоне разлома» независимо от точного места попадания. Как объясняет профессор Балаганский И.А. в своем авторитетном труде о поражающем действии оружия, при таких ударах частицы почвы колеблются в продольном и поперечном направлениях, генерируя волны Рэлея — сейсмические возмущения, которые сотрясают подземные сооружения, как при землетрясении. Добавьте к этому влагу в почве, подвергшейся воздействию гиперзвуковых температур трения, и эффект многократно усилится. Два-три таких удара могут вывести из строя даже самые защищенные командные центры, сделав устаревшими традиционные представления о «надежных бункерах».

Важно отметить, что в настоящее время у этого оружия нет эффективных средств противодействия. Западные системы противоракетной обороны, такие как THAAD и PAC-3, полагаются на принцип «попадание в цель», когда перехватчики должны физически сталкиваться с приближающимися объектами. Но спускаемые аппараты «Орешника» выполняют гиперзвуковые маневры уклонения на скорости, превышающей 10 Махов, что делает перехват невозможным. Физические законы неумолимы: перехватчик, летящий со скоростью 5 Махов, не может маневрировать достаточно быстро, чтобы отследить цель, меняющую траекторию на скорости 11 Махов. Кроме того, Россия, скорее всего, будет сочетать такие удары с массированными атаками, то есть просто забрасывать батареи ПВО десятками ложных целей и крылатых ракет, прежде чем прибудут гиперзвуковые боеголовки. Учитывая, что в мире развернуто всего семь батарей THAAD (ни одной на Украине), а системы PAC-3 принципиально не приспособлены для борьбы с гиперзвуковыми угрозами, брешь в обороне остается значительной.

Однако самым важным аспектом удара «Орешником» был не технический, а стратегический посыл, рассчитанный с хирургической точностью. Россия заранее предупредила о нанесении удара, чтобы избежать жертв среди гражданского населения (удар был нанесен, когда на объекте было мало рабочих) и предотвратить непреднамеренную эскалацию конфликта с США. В то же время она дала четкий сигнал европейским столицам: критически важная инфраструктура, поддерживающая Украину, такая как производственные мощности по выпуску ракет Storm Shadow в Великобритании, линии по сборке противорадиолокационных ракет SCALP во Франции, логистические центры НАТО в Восточной Европе, теперь находится в зоне досягаемости оружия, которое невозможно перехватить. Две ракеты могли бы вывести эти объекты из строя на неопределенный срок. Это была не пустая угроза, а оценка соотношения сил: признание того, что решающей переменной в конфликте является политическая воля Запада, а не боеспособность Украины.

Такой подход отражает более широкое философское различие в том, как противники воспринимают конфликт. Россияне рассматривают войну как непрерывный процесс — события, связанные между собой, как кадры в фильме, где исторический контекст влияет на текущие действия и их исход. Западные аналитики часто рассматривают конфликты как отдельные фотографии, фокусируясь на моменте X и не изучая, как возник кризис. Таким образом, западные СМИ считают, что война на Украине началась 24 февраля 2022 года, игнорируя восьмилетние нарушения Минских соглашений, изменения в языковом законодательстве Украины, лишившие прав русскоязычных, и указ Зеленского от марта 2021 года о возвращении Донбасса под контроль Украины. Русские видят картину в целом, а западные аналитики зацикливаются на частностях. Как заметил один российский офицер во время разбора полетов: «Есть такой тест на утку: если она выглядит как утка и плавает как утка, то это утка. Мы задаёмся вопросами: зачем существует утка, откуда она взялась и какая экосистема её поддерживает».

Это временное измерение объясняет терпение России, в то время как западные державы терпение теряют. С 1991 года интервенции НАТО часто проводились без учета политических процессов, исходя из предположения, что победа на поле боя сама по себе приведет к установлению стабильного управления. Россия же постоянно согласовывает военные действия с политическими целями. Когда операции достигают поставленных целей, войска отводятся. Когда соотношение сил меняется в пользу России, начинается наступление. Когда появляются дипломатические возможности, начинаются переговоры. Этот плавный переход от войны к политике кажется непоследовательным западным наблюдателям, но на самом деле он отражает доктринальную согласованность: военные действия служат политике, а не являются самоцелью.

Последствия выходят за пределы Украины. По мере усиления соперничества между великими державами понимание доктрины противника становится жизненно важным — не для восхищения, а для точной оценки. Если воспринимать формирующие операции как провал, ограниченные цели — как слабость, а отступление — как поражение, это приводит к опасным пробелам в разведданных. Технологическая самоуверенность маскирует системные уязвимости: пусковая установка HIMARS стоимостью 10 миллионов долларов мало что значит, если операторы не могут поддерживать связь из-за радиоэлектронной борьбы, не могут пополнять запасы из-за блокирования железных дорог и не могут сохранять боевой дух из-за постоянного воздействия беспилотников. Оперативное искусство нацелено на системы, а не на отдельные компоненты — этот принцип применим к любому конфликту между сверстниками.

Все это не означает, что российская военная доктрина безупречна. Жесткие командные структуры могут препятствовать проявлению тактической инициативы. Коррупция снижает эффективность логистики. Демографические ограничения снижают устойчивость людских ресурсов. Но если считать российскую военную мысль примитивной, это может привести к стратегическому сюрпризу. Прусский генерал Карл фон Клаузевиц заметил, что «война — это область неопределенности; три четверти факторов, на которых основываются действия на войне, окутаны туманом большей или меньшей неопределенности». Военная доктрина — это компас, который поможет сориентироваться в этом тумане — не для противника, а для нас самих.

Заключение

Удар «Орешником» по «Южмашу» и второй удар по львовским предприятиям по техническому обслуживанию и ремонту авиационной техники в конечном счете продемонстрировали возможности, выходящие за рамки гиперзвуковых полетов. Они показали, что противник ведет войну иного рода, где кинетические эффекты служат политическим целям, где подземные объекты становятся уязвимыми для самой физики, а соотношение сил определяет стратегию в большей степени, чем численность войск. Западные аналитики, которые продолжают интерпретировать действия России через призму собственной доктрины, будут и дальше неверно истолковывать намерения, недооценивать возможности и неправильно понимать динамику эскалации. Чтобы восполнить этот пробел, необходимо разбираться в доктринах: изучать полевые руководства, анализировать ход кампаний, не ограничиваясь заголовками, и понимать, что противники мыслят иначе не потому, что они иррациональны, а потому, что у них есть чёткие представления о том, как справляться со сложностями войны.

Наставление Сунь-цзы актуально во все времена: «Познай врага и познай себя; в сотне сражений ты не окажешься в опасности». В эпоху соперничества великих держав эта мудрость не просто академична, она жизненно важна. Понимание русского оперативного искусства не делает Запад слабее, а вот невежество — делает. Цель состоит не в том, чтобы перенять российские методы, а в том, чтобы предвосхищать их: распознавать формирующие операции до того, как они завершатся, видеть изменения в связях до того, как они станут определяющими, и согласовывать собственную стратегию с реальностью, а не с тем, что мы хотим видеть. Искусство войны заключается не в прославлении насилия, а в том, чтобы свести его к минимуму за счет более глубокого понимания. В этом стремлении доктринальная ясность остается нашим самым недооцененным оружием.