Зеленый фургон

Пока девочки выясняют, кто из них самая самая ебангелина, а мальчики спорят за мощное оружие на орбите, забывая напрочь о словах А. Невского, а так же в чьих руках сейчас это оружие,( этим лучше ничего не давать продадут), мы почитаем еще одного автора, современника самой огромной революции, Козачинского А.В.

 Одноименное кино " Зеленый фургон" когда то, давно смотрелась как юморное, доброе кино, но это лишь иллюзия. Сам Автор повести прошел огроменный жизненный путь,от начальника УгРо до матерого бандита( осмелюсь сказать) антисоветчика, а от туда до журналиста и писателя.

Одним словом герои повести: как Володя начальник УгРо, так и бандюган Красавчик все имели честь быть одним человеком в жизни...

Вот как подает это википедия...

В угрозыске он прослужил последующие полтора года: 14 декабря 1920 года Козачинский был зачислен сотрудником 3-го разряда следственно-розыскного отделения в Бельчанскую волость Одесского уезда, 26 января 1921 года переведён в Севериновку помощником начальника уголовного розыска с переводом во 2-й разряд, при этом, в соответствии с приказом по 3-му району, являлся временно исполняющим должность начальника угрозыска; 16 марта 1921 года его перевели в 1-й разряд, и с этого же числа он был командирован по 10 апреля «для пользы службы» в 5-й район с центром в селе Блюменфельд. 30 июля 1921 года Козачинский оказался под арестом, 21 августа его перевели в село Страсбург Мангеймского района, где в октябре того же года он вновь был арестован.

Осуждён на 3 года заключения за должностные преступления и направлен в концлагерь, располагавшийся в здании бывшего приюта Общества призрения неимущих и помощи нуждающимся в районе 1-й станции Люстдорфской дороги. Попав вскоре под амнистию, 1 января 1922 года Александр Козачинский был зачислен агентом милиции 1-го разряда в местечко Крутые 1-го района Балтского уезда.

Бросил службу, похитив вместе c другим дезертиром, немецким колонистом Георгием Фечем, фургон с зерном, предназначенный в качестве взятки начальнику Балтского отдела милиции. Организовал банду, в которую входят немецкие колонисты и бывшие белогвардейцы. Банда, насчитывавшая свыше 20 членов, базируется в районе посёлка немецких колонистов Люстдорф, антисоветски настроенные жители которого оказывают поддержку бандитам. Александр Козачинский лично планирует и возглавляет разбойные нападения на районные конторы, поезда и зажиточных хозяев. Он пользуется большим авторитетом у бандитов и местного населения, особенно у женщин.

В 1922 году при попытке продать на Староконном рынке Одессы лошадей, угнанных из этапно-ветеринарного лазарета 51-й стрелковой дивизии в селе Бициловка, Козачинский и часть его людей попадают в милицейскую засаду. Был задержан агентами Дыжевским и Домбровским. Одним из дознавателей по этому делу был будущий писатель Евгений Петров, в ходе расследования обвинённый в превышении полномочий при допросах

На суде женщины-свидетельницы активно выступают в защиту молодого главаря банды. Несмотря на это, за похищение из ветлазарета пяти лошадей и десяти овец Александра Козачинского приговорили в числе шестерых из двадцати трёх обвиняемых к «высшей мере социальной защиты» — расстрелу.

 Любили женщины Сашу( не понимаю что им теперь не нравится.. хотя потом узнаем обсуждение идет.)

Но вернемся к нашей повести.

Я выбрал несколько моментов из жизни местных в то время, то что мне показалось интересным я подчеркнул черненьким. 

— Що вы тут шукаете, товарищ начальник? Це ж одно смиття! — сказал он по-украински. Со всеми Грищенко разговаривал по-русски, а с Володей почему-то только по-украински. — Чи, може, вы шукаете тут вещественные доказательства? — добавил он.

 Как раз в это время в Рязани и уездных городах — Пронске, Егорьевске, Сапожке, Спасске — набирали милиционеров для посылки на Одесщину, только что освобожденную от белых. Шестаков, считавший свои болезни действительными только при призывах в царскую армию, принял мобилизацию без возражений. Как был, в черной сатиновой рубашечке с перламутровыми пуговичками, подпоясанной шнурком, нацепив лишь большой милицейский нагрудный знак, он погрузился в теплушку и после двухнедельного путешествия вместе с тремястами пожилых рязанских милиционеров прибыл в Одессу. Все это были члены профессиональных союзов, люди непризывных возрастов, степенные и малоподвижные; в первое время им трудно было тягаться с многоопытными одесситами, которых стесняли рамки законности. Два качества, однако, делали их большой силой: верность и честность. Все знали: раз рязанец — значит, ничего не возьмет и никого напрасно не обидит.

Интересно теперь так же будет??? 

Три с лишним года Одессу окружала линия фронта. Фронт стал географическим понятием. Казалось законным и естественным, что где-то к северу от Одессы существуют степь, леса Подолии, юго-западная железная дорога, станция Раздельная и станция Перекрестово, река Днестр, река Буг и — фронт. Фронт мог быть к северу от Раздельной или к югу от нее, под Бирзулой или за Бирзулой, но он был всегда. Иногда он уходил к северу, иногда придвигался к самому городу и рассекал его пополам. Война вливалась в русла улиц. Каждая улица имела свое стратегическое лицо.

Улицы давали названия битвам. Были улицы мирной жизни, улицы мелких стычек и улицы больших сражений — улицы-ветераны. Наступать от вокзала к думе было принято по Пушкинской, между тем как параллельная ей Ришельевская пустовала. По Пушкинской же было принято отступать от думы к вокзалу. Никто не воевал на тихой Ремесленной, а на соседней Канатной не оставалось ни одной непростреленной афишной тумбы. Карантинная не видела боев — она видела только бегство. Это была улица эвакуации, панического бега к морю, к трапам отходящих судов.

У вокзала и вокзального скверика война принимала неизменно позиционный характер. Орудия били по зданию вокзала прямой наводкой. После очередного штурма на месте больших вокзальных часов обычно оставалась зияющая дыра. Одесситы очень гордились своими часами, лишь только стихал шум боя, они спешно заделывали дыру и устанавливали на фасаде вокзала новый сияющий циферблат. Но мир длился недолго; проходило два-три месяца, снова часы становились приманкой для артиллеристов; стреляя по вокзалу, они между делом посылали снаряд и в эту заманчивую мишень. Снова на фасаде зияла огромная дыра, и снова одесситы поспешно втаскивали под крышу вокзала новый механизм и новый циферблат. Много циферблатов сменилось на фронтоне одесского вокзала в те дни.

Так три с лишним года жила Одесса. Пока большевики были за линией фронта, пока они пробивались к Одессе, городом владели армии австро-германские, армии держав Антанты, белые армии Деникина, жовтоблакитная армия Петлюры и Скоропадского, зеленая армия Григорьева, воровская армия Мишки Япончика.

Одесситы расходились в определении числа властей, побывавших в городе за три года. Одни считали Мишку Япончика, польских легионеров, атамана Григорьева и галичан за отдельную власть, другие — нет. Кроме того, бывали периоды, когда в Одессе было по две власти одновременно, и это тоже путало счет....

Город просыпался, когда Володя выбежал на улицу. Улицы были пустынны, солнце еще пряталось за крышами домов, сыроватый воздух был по-ночному свеж. Однако это не был нормальный утренний пейзаж мирного времени. Это не было пробуждение города, который плотно поужинал, хорошо выспался, здоров, спокоен и рад наступающему дню. Не было видно пожилых дворников в опрятных фартуках, размахивающих метлами, как на сенокосе, и румяных молочниц, несущих на коромыслах тяжелые бидоны с молоком; не гудел за поворотом улицы первый утренний трамвай; подвалы пекарен не обдавали жаром ног прохожих, и забытая электрическая лампочка не блестела бледным золотушным светом на фоне наступившего дня. Никто не подметал Одессу, никто не поил ее молоком. Уж год не ходили трамваи, давно не было в городе электричества, а в пекарнях было пусто.

Но утро есть утро, и город есть город. И как ни скуден был пейзаж просыпающейся Одессы, в нем были свои характерные черты. Заканчивая свои ночные труды, молодые одесситы спиливали росшие вдоль тротуаров толстые акации. Они занимались этим по ночам не столько из страха ответственности, сколько из чувства приличия и почтения к родному городу. Когда любимые дети обкрадывают родителей, они боятся не уголовного наказания, а общественного мнения.

Стволы и ветки акации тут же, на тротуаре, распиливались на короткие чурбанчики, которые складывались пирамидками на перекрестках. Через час сюда придут домашние хозяйки и будут покупать дрова для своих очагов. Дрова продавались на фунты, и каждый фунт стоил десятки тысяч рублей. В эти дни погибла знаменитая эстакада в одесском порту. Одесситы гордились ею не меньше, чем оперным театром, лестницей на Николаевском бульваре и домом Попудова на Соборной площади. О длине и толщине дубовых брусьев, из которых она была выстроена, в городе складывали легенды. Будь эти брусья потоньше и похуже, эстакада, возможно, простояла бы еще десятки лет. Но в дни топливного голода столь мощное деревянное сооружение не могло не погибнуть. Эстакаду спилили на дрова. Еще несколько месяцев назад жители заменяли дрова жмыхами, или, как их называли в Одессе, макухой. Теперь же макуха заменяла им хлеб. Одесситы, гордившиеся всем, что имело отношение к их городу, переносили это чувство даже на голод, который их истреблял, утверждая, что подобного голода не знала ни одна губерния в России, за исключением Поволжья.....