Это событие идеально встраивается в общую картину системного кризиса и является его прямым следствием. Это не начало мирного процесса, а институционализация раздела сфер влияния в условиях краха старого порядка.

Вот как переговоры в Абу-Даби работают в контексте обсуждаемого сценария:

1. Признание краха «либерального евроатлантического проекта» на Украине.

Ваш тезис о том, что новый глобализм будет чисто геоэкономическим и геополитическим, здесь подтверждается полностью. Переговоры в формате Россия — США — Украина при исключении «европейской коалиции желающих» — это символический акт.

· Что это значит: Европа (как центр старого либерального глобализма) де-факто признается несубъектом в решении ключевого вопроса европейской безопасности. Её социокультурная повестка и «группа скандирования» (по вашей терминологии) больше не являются решающим фактором.
· Связь с общим кризисом: Это зеркало внутреннего раскола Запада. Пока США (в лице команды Трампа/Кушнера) ведут силовую торговлю с Европой из-за Гренландии и пошлин, они параллельно отрезают Европу от её самого крупного внешнеполитического проекта — поддержки Украины. Это часть демонтажа старой атлантической системы.

2. «Эгоистический глобализм» Трампа в действии: сделка за счет вассала.

Трамп действует по своей схеме: находит слабое звено (в данном случае — зависимость Украины от помощи) и продавливает его, не «доигрывая» до полного уничтожения, но получая выгоду.

· Цель Трампа: Легитимизировать и завершить конфликт на условиях, которые можно представить как «восстановление стабильности» и «предотвращение третьей мировой войны». Это резко контрастирует с прежней риторикой «победы любой ценой». Ему нужен внешнеполитический успех для внутреннего потребления на фоне шатающейся экономики и гражданских беспорядков.
· Метод: Использовать Украину как разменную монету в более крупной сделке с Россией. Предметом сделки может быть не только статус Донбасса, но и негласное соглашение о разделе сфер влияния в энергетике и контроле над критическими ресурсами, такими как те же металлы (паника по серебру и меди создает контекст, где стабильные поставки из России становятся стратегическим активом).

3. Прагматичная геоэкономика как новый язык.

Переговоры сосредоточены не на ценностях, а на сугубо технических параметрах: буферные зоны, механизмы контроля, гарантии безопасности. Это язык силы и расчета, а не идеологии.

· Россия получает возможность зафиксировать свои цели (вывод ВСУ из Донбасса) в легальном переговорном формате, где ее прямым собеседником является Вашингтон. Это признание ее как равной геополитической силы в новой, пост-атлантической конфигурации.
· США получают рычаг для управления кризисом и возможность высвободить ресурсы для внутренней борьбы (подавление протестов, противостояние с Конгрессом) и для конфронтации с другими центрами силы (Китай в Тихом океане). Для Трампа «решенная» украинская проблема — это козырь против внутренних критиков и европейских союзников.

4. Последствия для глобального расклада.

· Для Европы: Это тяжелейший удар. Она теряет последние иллюзии о стратегической автономии. Её выталкивают из «большой игры». Это будет подливать масла в огонь призывов к выходу из НАТО и созданию независимой системы безопасности.
· Для нового миропорядка: Формат «Абу-Даби» — это прообраз будущих многосторонних, но не универсальных институтов, где решения принимают несколько силовых центров, а остальных ставят перед фактом. Это мир сделок между крупными игроками, а не мир правил.
· Для внутренней ситуации в США: Любой намек на «сделку» с Россией будет использован противниками Трампа для обвинений в «предательстве». Однако, если он сможет подать это как «восстановление мира и снижение цен на энергоносители», это может укрепить его позиции в условиях надвигающегося экономического шторма.

Вывод: Переговоры в Абу-Даби — это не мирный процесс в старом понимании. Это процесс силовой легитимации нового статус-кво. Он знаменует конец эпохи, в которой европейский либеральный проект мог определять повестку в Евразии, и начало эпохи прямых геоэкономических сделок между континентальными державами, где более слабые игроки (Украина, ЕС) становятся объектами, а не субъектами. Это прямое следствие общего кризиса доверия, распада старых альянсов и перехода к жесткой, «эгоистической» модели глобализации.