Фронтовик-доброволец с 2022 года: "Поляризация общества уже дает хреновые последствия, а будут еще хуже"

Платон Маматов, доброволец на фронте с 2022, прошел путь от "абсолютного пиджака" до матерого командира расчета, награжден Орденом Мужества. Вдвойне интересен своим  профессиональным опытом до СВО (политтехнолог) и тем, как многолетняя фронтовая практика на этот опыт наложилась.  Ниже его интервью, посвященное как личному - от семьи до изменений картины мира, так и многим актуальным вопросам СВО - от снабжения до поляризации общества:

---

В декабре 2022 года никогда не служивший в армии и не имевший никакого военного опыта политтехнолог Платон Маматов пошел добровольцем в зону СВО. Перед отправкой он дал интервью, в котором объяснил причины своего решения, а также попробовал спрогнозировать, чем для России может закончиться вооруженный конфликт с Украиной. Спустя три года корреспондент 66.RU снова встретился с Маматовым, чтобы узнать, как за это время изменился он сам, другие фронтовики и в целом его страна.

Платон Маматов — екатеринбургский и российский политический консультант и пиарщик. Известен своей работой на предвыборных кампаниях руководителей ряда российских регионов. Многие годы тесно сотрудничал с различными структурами действующей российской власти. В настоящее время служит в отряде «Ирландцы».  Параллельно ведет телеграм-канал (около 60 тыс. подписчиков), где, в том числе, собирает пожертвования на военные нужды.

Разговор с ним получился долгим. Текст, как следствие, — объемным. Обычно в таких случаях мы предлагаем вам краткий пересказ с возможностью по клику на гиперссылки переходить в отдельные фрагменты материала.

Но не в этот раз. Этот откровенный, большой и довольно тяжелый текст не стоит читать урывками и фрагментами. Лучше сразу и целиком, либо не читать вовсе.

— Уехал на СВО практически никем: не служил, не имел никакой воинской специальности и боевого опыта. Кто ты сейчас?

— Пришел абсолютным «пиджаком», как сказал тогда один мой сослуживец и будущий друг: «мамкин оператор». В новеньком лакшери-бронежилете, новенькой лакшери-каске, обвешанный всякой фигней и с автоматом прихожу на позиции, при этом абсолютно не понимаю вообще ничего — даже как из этого автомата стрелять.

Побыл в пехоте: стрелком, стрелком-санитаром. Затем пошел в БПЛА. Отучился на дроны Supercam (производства ГК «Беспилотные системы» — прим. ред.). Это крылатые беспилотники, которые наводят высокоточное вооружение. Потом понял, что не мое — сидеть в бункере, часами смотреть в монитор, пока не обнаружится цель. Нужная работа, важная работа, но скучная и практически полностью безопасная.

Сбежал в FPV: ударные дроны, работа близко к противнику, постоянный огневой контакт — то есть совершенно другая специфика. Воевал, затем учился, снова воевал. Сейчас я пилот ударного дрона и командир расчета ударных дронов.

Это та работа, где выше личный вклад, личная ответственность за результат и сам результат. Малая группа может делать то, что большая группа никогда не сделает. У меня в расчете 3–4 человека, и мы делаем достаточно злые вещи. Нас мало, но результат даем очевидный и бесспорный.

— Ты награжден Орденом Мужества.

— У меня несколько наград, просто об этой награде я посчитал достойным рассказать публично. Он — за Курск. За сожженную технику, за спасенных раненых, за то, что на любую позицию наш расчет всегда заходил сразу после штурмовиков. Заскакивали на передовые позиции в километре от противника и оттуда с очень короткой кинжальной дистанции работали.

— В личном плане СВО тебя поменяла?

— Произошла полная переоценка ценностей. Самая главная ценность сейчас — это семья, дети, жена. Одновременно это самый главный страх. Я практически ничего в этой жизни не боюсь, но вот семья — это слабое и уязвимое место.

Появилась бесчувственность. Смерти и увечья перестали быть чем-то из ряда вон выходящим, как это было три года назад. Сейчас это быт: люди умирают, люди калечатся. Ну, типа, это досадно, но вроде как нормально.

Перестал думать о деньгах вообще. Вот мы с тобой в прошлый раз обсуждали, что у меня с уходом на СВО месячный доход в три раза упадет, что с началом спецоперации я потерял десяток миллионов рублей и так далее. Сейчас все это не имеет для меня никакого значения.

Во многом это потому, что на фронте деньги тратить особо некуда. Если ты не бухаешь и не торчишь, то ты максимум покупаешь какую-то еду сверх казенной, табак, шоколадки, прочее по мелочи. Обходишься мизером. В плане бытовом тебе просто не на что тратить деньги. Получил зарплату — себе какой-то кусочек отщипнул, остальное — семье. Если есть возможность — то что-то отщипнул и отправил на какие-то военные нужды.

— В своем канале ты в том числе и собираешь пожертвования. Сколько денег через тебя уже прошло?

— Сейчас, за все время, мы, может, к 140 или 150 миллионам приближаемся уже уверенно.

— Ты писал буквально: «СВО вышла из моды». Пожертвований стало меньше?

— Спецоперация вышла из моды достаточно давно. Говорить про СВО сейчас уже даже немножко неприлично, что ли. Я приехал в Екатеринбург, в отпуск — ну, здесь нет никакой СВО. В России нет СВО — это достаточно нишевая субкультурная история, она нахрен вышла из моды. И падение сборов есть, и существенное. Связанное еще и с обеднением населения — спецоперация-то у нас не бесплатная: инфляция, с зарплатами сложности, у людей всё меньше денег, которые они могли бы пожертвовать.

Сборы падают, но и число волонтеров, которые собирают деньги и которым люди доверяют, тоже сократилось. Очень многие на этом пути упали в грязь лицом. Пожертвований стало меньше, но они идут теперь не в десять потоков, а в три-четыре. Я как собирал пять-шесть миллионов, так и собираю — за счет этой встречной динамики. При этом мне по-прежнему удивительно, что кто-то мне вообще отправляет деньги. Не говорю уже про довольно внушительные суммы.

— Внушительные суммы — их скорее жертвуют бизнесмены?

— Да. Из тех пяти-шести миллионов в месяц примерно половина присылается людьми, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. То есть половина — это переводы от людей по 500 рублей, по тысяче. А вторая половина — это вот такие крупные ребята, которые присылают сразу котлету: по 250 тысяч, по полмиллиона.

И в эту сумму не входят полтора-два миллиона рублей, которые я каждый месяц получаю от московского предпринимателя Кирилла Левадного. Он долго просил меня не упоминать его, но позже я получил разрешение.

— Почему крупных жертвователей-бизнесменов довольно мало?

— Когда бизнес дает деньги на благотворительность, он хочет получить отдачу в виде репутационного капитала. Я помогаю детскому дому — и люди меня за это больше любят. Я на свои деньги покупаю себе народную любовь. Когда ты отправляешь деньги на СВО, ты заслужишь любовь аудитории, поддерживающей СВО. А есть люди с иным мнением.

Репутационно это очень неоднозначная и сложная история. Бизнес ужасно не любит такие истории. Бизнес любит однозначные, простые и понятные: вот мальчик Алешенька с онкологией, вот одноногая беременная кошечка без уха — их всем жалко. А когда ты даешь деньги на свинорез — тут уже посложнее.

— Кроме народной любви есть еще любовь начальства, а она в нынешних условиях, пожалуй, поважнее.

— Начальство обязывает бизнес помогать СВО. И, как любая обязаловка, это зачастую превращается в черти что. Некоторые компании создают свои именные подразделения, куда вбухиваются безумные деньги — на зарплату, экипировку, транспорт. Часто совершенно непонятно, чем эти подразделения занимаются. Они вроде есть, компания заслуживает любовь начальства, но какой от этого практический результат на поле военных действий — непонятно.

Любовь начальства помощью СВО заслужить можно. Вопрос в том, насколько велики будут объемы этой помощи и насколько реальной будет эта помощь. Есть один свердловский депутат, который периодически с красивым лицом светится на фоне фуры, где несчастные волонтеры тягают какие-то ящики. Что это за фура, что это за ящики, что там вообще в этих ящиках и кто их вообще получит… Ну, это сраный цирк, что тут вообще обсуждать — всё понятно.

И еще один момент. В отличие от кошечек-собачек, с военными сложнее работать. Военному, чтобы принять гуманитарную помощь в виде той же «буханки» и не оказаться в поле пристального внимания военной полиции, прокуратуры, ФСБ и прочих, надо совершить очень много действий.

Получить запрос от штаба, принять автомобиль, поставить его на баланс. Потом эта «буханка» поехала на задачу, через неделю ее сожгли дроном. А она стоит на балансе, ее теперь надо снять с баланса — она же сгорела. И вот за это, во-первых, никто не хочет заморачиваться (или не умеет), во-вторых, никто не хочет брать на себя материальную ответственность.

Гораздо проще собрать с бойцов по полтиннику, купить неофициально эту «буханку» и на ней гонять. Она по факту есть, на бумаге ее нет, сгорела — да и черт с ней, следующую купим.

— Нормально ли, что мода на СВО прошла, что СВО стала рутиной?

— Человеческая психика — это адаптивный инструмент, главным смыслом существования и работы которого является выживание человека. То, что психика адаптирует человека к бесконечному конфликту, к потоку смертей, насилия, боли, угроз, страха — абсолютно нормально. Психика рутинизировала СВО, чтобы мы не поехали кукушечкой, не спились, не сторчались, не сделали с собой чего-нибудь плохого и так далее.

Это нормально. Нормальна ли ситуация, что запланированная легкая прогулка продолжительностью в несколько месяцев ограниченным контингентом превратилась в позиционную мясорубку с фронтом длиной в две тысячи километров, которая идет уже почти четыре года и неизвестно, сколько лет еще будет продолжаться? Конечно, нет, это ненормально.

— Получается, что сейчас мы имеем некоторую массу патриотов-лоялистов — кто-то из них на фронте, кто-то нет, — имеем массу фронтовиков. С другой стороны, у нас имеется огромная масса людей, которые СВО стараются игнорировать. Причем они есть на всех уровнях, в том числе и в высших политических эшелонах. Они просто ждут…

— Да, они ждут того, чтобы всё это наконец закончилось.

— Эта поляризация общества чем может грозить в перспективе?

— Эта поляризация — она не то что грозит какими-то последствиями, у нас уже есть последствия. На четвертый год СВО все идейные люди уже как-то подзакончились, приходится привлекать в армию людей за деньги. Что дает нам сразу несколько проблемных моментов. Первый — где ж мы столько денег-то возьмем? Второй момент заключается в качестве человеческого материала.

Последствия уже очень хреновые. А будут еще хуже. И это всё — следствие того, что людям за четыре года никто так и не объяснил нормально, нафига мы воюем.

— А нафига мы воюем, и кто должен объяснять?

— Чтобы объяснить, за что мы воюем, надо сначала объяснить: а кто такие вообще «мы»? На этом уровне. Мы кто? Мы — русские? У нас, извините, слова «русский» немножечко стесняются, мы же многонациональный народ, мы — россияне. А кто такие россияне?

Россияне — это очень мутная, аморфная история. Когда я пишу тексты в канале, я пишу: мы — русские. Я имею в виду русских людей и союзные нам народы, которые тоже в некоторой степени русские. У нас с общностью большие проблемы. Прежде чем объяснять людям, за что они воюют, им надо объяснить, что их объединяет, что их скрепляет, в чем клей. Почему мы — это мы, а не кто-то еще.

Любой конфликт — это «мы» против «они». С последними понятно: украинцы, примкнувший к ним Запад. А кто мы — непонятно.

Второй момент заключается в том, что всё идеологически-пропагандистское обоснование текущих событий страшно неубедительное. Проблески есть, но не более того. Мы занимаемся денацификацией, демилитаризацией и прочей диспансеризацией. Ну и что? У нас четыре года ушло на денацификацию? Ну, хрень какая-то.

— При правильно выстроенной пропаганде ход СВО был бы проще?

— Людям свойственно отстаивать свои интересы. СВО была бы намного проще — и для тех, кто добровольно идет на фронт, и для волонтеров, и для тех, кто жертвует деньги на помощь фронту, — если бы им объяснили, в чем заключается их интерес.

С человеком проще работать, когда затрагиваешь его шкурный интерес. Потому что когда какие-то высокие материи — это сложно, они мало кого трогают. А интерес должен быть шкурным и понятным. Мы любим вспоминать Великую Отечественную: понятный интерес — не будешь воевать с немцем, немцы твоих детей и жену угонят в Германию на работы, а тебя отправят подыхать в концлагерь. Крайне понятно.

Если взять жителя Екатеринбурга, от которого до границы с Украиной какое-то невероятное количество километров, и объяснить ему: послушай, если мы не будем воевать, завод, на котором ты работаешь, разбомбят беспилотники, собранные в Англии. Завод сгорит, у тебя не будет работы. Затем украинцы возьмут Россию, поделят ее на 15 протекторатов, посадят тебе гауляйтером региона Урал какого-нибудь хохла или поляка, и вот он будет указывать тебе, как жить и драть с тебя три шкуры. Вот чтобы этого не случилось — мы воюем. У нас, на самом простом уровне, нет этого объяснения, а оно должно бы быть.

Большинство граждан Российской Федерации не представляют себе, кому мы противостоим, до чего дошел уровень озверения, жестокости, и какие у нас открываются волшебные перспективы в том случае, если мы проиграем эту схватку. Люди не понимают.

— Телевизор не помогает?

— Не знаю, за что эти люди получают зарплату и зачем они вообще нужны. Абсолютная беспомощность, импотенция, скука. Я не смотрю российскую пропаганду, не читаю российские военные телеграм-каналы. По одной причине — это всё страшно скучно. Люди элементарно или не умеют работать, или не хотят, или не мотивированы — не знаю.

— Три года назад мы говорили о двух вариантах завершения конфликта: взятие Киева или заморозка военных действий на каких-то позициях. Всё идет ко второму варианту — к договоренностям?

— Договоренности сейчас невозможны. Обе стороны уверены в том, что могут переломить ситуацию на поле боя — не дипломатическими методами, а силой: ещё дожать, и враг посыплется. В этой ситуации никакие реальные переговоры невозможны. Они станут возможны, когда одна из сторон посыплется. Но когда одна из сторон посыплется, возникает вопрос: ну а нафига тогда другой стороне договариваться? Тут логика простая: давайте сначала выиграем, потом мириться будем.

— Тот результат, которого российские войска достигли сейчас, недостаточен?

— Конечно, нет. Сейчас мы имеем на нашей границе многомиллионное государство с профессиональной, выкованной в огне сражений армией. У этого государства есть масса средств, чтобы причинять нам неприятности, у него есть масса мотивации причинять нам неприятности — от глубокой личной ненависти до того момента, что внешнее финансирование этого государства напрямую завязано на причинение нам неприятностей.

И если мы эту ситуацию оставим в том виде, в каком она есть сейчас, то она обойдется нам по итогу в разы дороже.

— Второй вариант со взятием Киева звучит как совершенно фантастический.

— Почему? Смотри: динамика продвижения и территории относительно этого конфликта не имеют существенного значения. Возьмем Покровск — это город с довоенным населением в 60 тыс. человек. Это как наша Ревда. Ну вот представь, что за Ревду бились год. То есть с территориальной точки зрения продвижение мизерное, но бои идут не за территорию, бои идут за уничтожение военной техники и живой силы.

Когда у украинцев закончатся солдаты и когда бусифицировать станет некого, возникнет один из двух сценариев: либо просто не будет живой силы, чтобы держать линию фронта — в ней возникнут здоровенные дыры, фронт рассыпается, и всё — мы в Киеве будем через 3–4 недели.

Либо в стране, которой надоест насильственная мобилизация, свергнут режим, там начнется хаос и гражданские беспорядки. Со страной, охваченной безвластием и беспорядками, тоже очень неплохо сражаться.

Первый вариант я считаю более вероятным по той причине, что украинскому режиму лояльны элитные батальоны и бригады. Все типы, кто хочет и может откручивать другим людям головы, уже в этих батальонах. А люди, которых сейчас бусифицируют, и их родственники — они могут возмущаться, могут бухтеть в интернете, могут даже побить сотрудника ТЦК, но на организованное массовое протестное насилие, сопряженное с риском для собственной жизни, не пойдут.

— Ты против существования Украины как отдельного государства?

— Да. Говорил это и буду говорить.

— В какой форме тогда его существование возможно?

— Мне плевать. Получить в качестве новых сограждан миллионы избирателей Владимира Александровича Зеленского, многие из которых воевали против меня, лично мне вообще никак не улыбается.

Условно, если мы забираем Ивано-Франковск и Киев вместе с населением, и это население становится гражданами России… А нафига мне такие граждане России? Мне они не нужны.

В составе России я вижу совершенно конкретные города: Донецк, Луганск, Херсон, Харьков, может быть, Одесса, Днепропетровск. Это то, что русифицировано и где люди условно или безусловно наши. Никакой Киев или Львов мне в составе России не нужен.

— По границе Днепра?

— Ну, по границе Днепра — окей. Значит, с той стороны Днепра должно быть дикое, выжженное поле. Там не должно быть промышленного производства, атомной электроэнергии, не должно быть ничего в принципе. Максимум — аграрное производство и ограниченная по численности и родам вооружения армия. Это должно быть украинское Конго. В таком формате меня это государство устроит.

— Ты, по сути, отказываешь украинцам в праве на нормальную жизнь. Это уже граничит с расчеловечиванием.

— Нет. Очень многие из тех, кто воюет, из тех, кто волонтерит, расчеловечивают украинцев. Называют их там всякими нехорошими словами, как угодно называют — только не людьми. Точно так же, как и с той стороны идет расчеловечивание нас: мы — орки, кацапы, хробаки, только не люди. Это обоюдный процесс.

Я же всегда отдаю себе отчет в том, что украинцы — люди. Я занимаюсь тем, что убиваю людей. Не свиней, не собак, не червяков, а живых людей, у которых есть мамы, папы, жены, дети. У них есть чувства: им больно, страшно и так далее. Но просто мы находимся в такой ситуации, когда кому-то из нас должно быть очень плохо. Либо плохо должно быть им, либо плохо должно быть нам. Под «нами» я подразумеваю себя, своих родственников, своих друзей — да и вообще людей русских. И если мне надо выбирать, то пусть хреново будет им, а не нам.

Одним людям должно стать плохо, чтобы другим было нормально. В этом смысл всех военных конфликтов.

— Но разговоры про то, что украинское государство не должно существовать, напоминают разговоры про «окончательное решение украинского вопроса».

— А мы именно об этом и говорим. В отличие от нацистов — а нацисты считали евреев и славян неполноценными, унтерменшами, животными — я не считаю украинцев какими-то там неполноценными. Нет, они люди, и как люди они ничем не хуже нас. И я не призываю уничтожать украинцев только потому, что они украинцы. Но Украина должна быть лишена возможности вредить России. То есть ее армию нужно уничтожать до тех пор, пока армия не прекратит сопротивление. Всякий, взявший в руки оружие, должен быть либо убит, либо пленен.

Если есть военный завод — он должен сгореть. Если есть гражданский завод, который утром делает стиральные машины, а вечером — винты для беспилотников, этот завод должен сгореть, несмотря на его гражданский статус.

И если стоит ТЭЦ, которая снабжает электричеством киевскую бабушку, чтобы бабушка зимой не замерзла, и одновременно питает военное производство, эта ТЭЦ должна сгореть. Бабушку, конечно, жалко, но, извините, если электрогенерация работает на военку — она сносится до фундамента, вне зависимости от того, насколько плохо будет киевской бабушке.

Потому что у нас выбор очень простой. С учетом того, что дроны и ракеты летят по мирным городам — либо это киевская бабушка, либо екатеринбургская бабушка. Уральская бабушка мне как-то ближе. Причем существенно. Чистый прагматизм, ничего личного.

— Как изменился портрет военнослужащего на СВО за эти три года?

— Он менялся несколько раз. Начало 2022 года — в основном кадровый военный. Я не говорю «профессиональный», именно кадровый. Это важный момент. И тоненький поток романтически настроенных или маргинальных добровольцев. Это начало СВО — бросок на Харьков, бросок на Киев.

В сентябре 2022 года фронт рушится, мы отступаем. И этот кризис купируется частичной мобилизацией. То есть возникает огромная проблема, и ее решают тем, что 300 тысяч мужчин срочно выдергивают из мирной жизни и отправляют на СВО.

А дальше идут потери — и эти потери восполняются военкоматами. Частично за счет идейных ребят, которые идут Родину защищать. Но, во-первых, потока идейных недостаточно, чтобы закрывать потребность в рекрутах. Во-вторых, сами идейные заканчиваются. По состоянию на 2025 год все идейные уже на СВО или в могиле. А новые не появляются, потому что нет идей, за которые нужно биться.

Идейных стало очень мало, и люди пошли за деньгами. А кого можно привлечь в армию такими небольшими, на самом деле, деньгами?

С этим связан и затяжной характер СВО. Потому что взять Киев за полгода-год реально, но будут такие потери, которые подъемными в три миллиона не закроешь, и подъемными в двадцать миллионов не закроешь. Просто не найдется желающих идти даже за такие деньги. Придется объявлять еще одну мобилизацию на полмиллиона человек. На это наше руководство, к счастью, не готово.

— Почему «к счастью»? Мобилизация не нужна?

— Нет. Я сейчас буду вещи своими именами называть. На фронте в его современном виде нужно меньше тупого перепуганного мяса, единственная мечта которого заключается в том, чтобы отпетлять — получить подъемные и сбежать, потому что у него пятеро детей, грыжа и инфаркт.

Нужны квалифицированные, мотивированные профессионалы. На всех уровнях. В том числе и в штурмовых подразделениях. У этих профессионалов должна быть жесткая мотивация на результат. Не отсидеть там какие-то календарные сроки и получить звездочку, лычку и военную ипотеку, а именно сделать результат: взятые километры, пораженные цели и так далее.

Тогда будет эффект. А мобилизация… Ну, загонишь ты в окопы сто, двести, триста тысяч человек. И ладно, что они ничего не умеют — если человек не умеет, его можно научить. А вот если человек не хочет — это проблема. А у нас с мотивацией прямо беда.

— Ну а как решить проблему ротации мобилизованных, если не с помощью новой мобилизации?

— Да нет такой проблемы. Большая часть мобилизованных уже давно подписала контракт. По факту, те, кто зашел по частичной мобилизации, — большая часть из них уже контрактники. И даже если завтра Владимир Владимирович Путин выйдет, скажет спасибо всем мобилизованным и отправит их по домам (а я не удивлюсь, если скоро это случится, поскольку вопрос копеечный), то ничего не изменится. Потому что те частично мобилизованные, кто сейчас на контракте, — им это решение Владимира Путина никак не поможет. Контракт-то бессрочный. Им поможет только окончание СВО.

— А как решать проблему нехватки профессионалов?

— Создавать. Если армии требуются мотивированные профессионалы — есть определенные этапы, которые надо пройти, и действия, которые надо совершить. Если начать их совершать сейчас — то через полгода-год они у тебя будут. Если не начать — то их не будет никогда.

У нас сейчас есть определенные подвижки. Есть, например, «Рубикон» — элитное подразделение беспилотной авиации, которое курирует лично замминистра обороны. И вот раньше была уверенность, что, дескать, русские не умеют в БПЛА, что это исключительно прерогатива украинцев, которые этими беспилотниками бесконечно убивают наших солдат. Эта уверенность оказалась полной фигней. Оказывается, можно собрать с фронта мотивированных профессионалов, подчинить их лично замминистра обороны, создать им адекватные условия работы, дать им техническое обеспечение.

И после этого профессионалы начинают демонстрировать дичайшие результаты. Противник уже знает: если на какое-то направление заехал «Рубикон» — жизни не будет. Всё, что находится в радиусе досягаемости беспилотника, не будет ни ходить, ни бегать, ни ездить — а только сидеть в норе и страшно бояться.

Ну, мы же можем. В профессионализм — можем. В мотивацию — можем. Когда хотим и делаем.

— Может быть, такая расслабленность и нежелание вкладываться в долгую связаны с тем, что всё-таки где-то на горизонте сейчас маячит перспектива завершения конфликта?

— Разговоры о том, что вот-вот сейчас они договорятся и всё закончится, я слышу с 2022 года. Я слышал — в феврале 2022-го, в мае, потом ушел на фронт, и на Новый год мы обсуждали с сослуживцами, когда всё закончится. Одни говорили, что в 2023-м, другие — что в 2024-м, и над ними все хихикали.

Ожидание, что всё закончится, — оно есть. Оно давно есть, и оно всё сильнее с каждым днем.
И, на мой взгляд, оно абсолютно бессмысленное. Закончиться сама может простуда, а такой военный конфликт сам закончиться не может — его можно только закончить. И если не прикладывать усилия в этом направлении, он не закончится никогда.

— Ты вообще не видишь дипломатических вариантов завершения конфликта и перехода к какому-нибудь постепенному процессу выстраивания нормальных отношений с соседним государством?

— Дипломатическое завершение нас, конечно, ждет. Мы только не знаем — когда и как. Может быть, через месяц, может быть, через три года. Любой вооруженный конфликт заканчивается переговорами. Что касается выстраивания нормальных отношений с соседним государством, то при нынешнем уровне озверения лет 30–40 никаких нормальных отношений нам не видать.

У нас на СВО сейчас условно 700 тыс. человек, плюс те, кто уже не на фронте, плюс члены их семей, плюс друзья, плюс волонтеры. В результате мы в России получаем существенное количество людей, которых даже от сочетания желтого и синего цветов на чьей-то футболке начинает натурально колотить, и они за топор хватаются.

На Украине — точно то же самое. Дичайшая звериная русофобия. Вылечить это можно только временем. Должна произойти смена поколений. Должны прийти поколения, которых не коснулся этот конфликт. Должны вырасти мои дети или дети моих детей — и с той стороны также. И вот они могут между собой подружиться, потому что между ними крови не будет.

— Если её не будет.

— Именно. Почему я не хочу, чтобы СВО заканчивалась сейчас? Потому что за четыре года мы ценой большой крови, больших денежных потерь и всех прочих страданий довольно неплохо научились воевать. Экономика неплохо научилась справляться с теми вызовами, что на неё свалились. Мы сейчас, в принципе, в разы лучше и профессиональнее, чем были в 2022 году. У нас есть ряд системных болячек, которые с тех пор никуда не делись, но очень многие вопросы осмысленно отработаны и закрыты.

Если мы сейчас закончим СВО, то армия очень быстро откатится в своё довоенное состояние — импотентное — и, когда мы влетим в следующий какой-нибудь конфликт, то опять влетим в него ни к чему не готовыми. Нам опять придется учиться всему с нуля — и это опять будет очень и очень дорого.

Я хочу завершить СВО так, чтобы моему сыну, а ему сейчас 12, не пришлось с какой-нибудь специальной военной операцией столкнуться в будущем. Ну вот достигнем мы сейчас условно через месяц перемирия, следующие несколько лет проскрипим в этом условно мирном режиме с периодическими провокациями на границе, а там, в каком-нибудь 2032 году, украинцы решат, что им пора вернуть Крым. Или мы решим, что надо Харьков вернуть в родную гавань. А у меня Тимуру Платоновичу как раз будет годков 20. Вот мне это не нужно. Я хочу эту военную историю закрыть так, чтобы моих детей она никаким боком не касалась.

— Сотни тысяч фронтовиков рано или поздно вернутся домой, они уже возвращаются постепенно. Как они интегрируются в общество, которое сейчас, как мы уже обсуждали, старается не замечать СВО?

— А то мы это не проходили.

— Не в таких масштабах.

— Возвращаются люди, которые привыкли к лишениям, к насилию, к относительно высоким зарплатам при этом. Им предлагается простая, бытовая, мирная, скучная жизнь с минимумом риска, с намного меньшими напрягами, в разы меньшими зарплатами, необходимостью соблюдать массу формальностей и условностей, которых на фронте не было.

Часть найдет себя в мирной жизни. Часть найдет себя в армии. Еще часть найдет себя в каких-нибудь Мали, Сенегалах, причем совершенно неважно, на какой стороне там воевать — российские ЧВК это или какой-нибудь Французский иностранный легион.

То есть самые упертые и отмороженные пополнят ряды бойцов в необъявленных войнах, которых, судя по всему, в XXI веке будет более чем достаточно. Если человек умеет воевать, имеет большой практический опыт — это ценный кадр. Им никто не будет разбрасываться.

И ветераны, конечно же, будут востребованы по этой своей основной специальности. Они найдут себя в качестве наемников, инструкторов, борцов с наркокартелями. Мы видим, что в Бразилии наркокартели в столкновениях с полицией уже применяют FPV-дроны, а учились они этому, скорее всего, понятно где. У меня, к примеру, есть рюкзак, снятый с мертвого колумбийского наемника. Возможно, он был одним из тех, кто приехал на Украину квалификацию повышать.

Кто-то продолжит воевать, кто-то вернется к мирной жизни — к семье, детям, гражданской профессии. Ну и я думаю, что существенный процент вернувшихся ждут неустроенный быт, алкоголь, вещества, организованная преступность, стихийное насилие — и ничего хорошего.

— Как этот существенный процент снизить?

— Создавать высокооплачиваемые рабочие места. Создавать программы переподготовки военных на эти рабочие места. Был пулеметчиком? Пожалуйста, езжай бурильщиком в тундру за 400 тыс. рублей в месяц. Ну и самое главное — мотивировать этих людей переучиваться. Если ты последние четыре года ничего, кроме окопа, не видел, как ты будешь встраиваться обратно в мирную жизнь?

Вот я приехал в Екатеринбург, но я чужой же, да? Я здесь инородное тело. И это при том, что я на фронте был поменьше многих.

— Есть еще вопросы психических расстройств.

— Не только психических. Представь себе, что есть люди с тремя, пятью контузиями, при том что даже одна контузия — это уже серьезно: головные боли, ухудшение слуха и так далее. А контузия сейчас ранением-то не считается. Даже с чисто физиологической точки зрения у многих вояк кукушка стряхнута напрочь. Я знаю человека, который бухает страшным образом, пытаясь утихомирить головные боли от контузии. Это если брать физиологию.

Если брать психические моменты: постоянный стресс, опасность для жизни, опыт насилия — все это меняет психику человека очень серьезно и зачастую необратимо. Если убийство становится для тебя нормой жизни, то, собственно, что должно тебя побудить отказаться от этой нормы уже в мирной жизни?

— Какой выход?

— Жизнь все расставит по местам. Она кого-то рассадит по тюрьмам, кого-то — по психушкам, кого-то — по кладбищам. Выход найдется. Россия устоит, процветет и станет прекрасной Россией будущего. Вопрос только заключается в том, кому будет место в этой прекрасной России будущего, а кому — нет. К моему величайшему сожалению, очень многим из тех, кто сейчас находится в окопах, в прекрасной России будущего никакого места не будет вообще.

— С фронта возвращаются и люди, когда-то осужденные за преступления. Допустимо ли, что участие в СВО позволяет искупить свою вину?

— Любой масштабный, продолжительный военный конфликт с огромными жертвами — очень циничная вещь. Он про прагматику, не про мораль. С моральной точки зрения допустимо все, что эффективно. Эффективно ли комплектовать пехоту преступниками? Ну, если речь идет про пушечное мясо, про тех, кого на убой отправляют, — ну да, пожалуй. Ну какая разница, будет он там четверть века где-то там, на крытой, гнить в одиночке или его за три месяца убьют на Украине?

С другой стороны, вот это вот комплектование пехоты реальными отбросами порождает к пехоте соответствующее отношение со стороны начальствующих и, в свою очередь, усиливает такой принцип комплектования пехоты, то есть это взаимосвязанные процессы.

Ты — командир батальона. Тебе присылают батальон пополнения из конченных, которые ничего не хотят и не умеют. У тебя единственный вариант — отправить этот батальон в штыковую атаку на какое-нибудь село, положить его там полностью при взятии, получить лычку и следующий такой же батальон. И ты вот этими батальонами будешь брать эти бесконечные села, укладывая под каждым из них по батальону.

А нормальный человек к тебе уже не пойдет. Ну, он видит, что эти батальоны один за одним кладут. То есть подобное — к подобному. Если коллектив формируется из отбросов, то нормальному человеку в этот коллектив не очень-то и хочется.

Да, у нас была проблема с количеством, нам в армии не хватало людей. Они погибали, выбывали, надо было комплектовать. Проблему решили. В том числе и за счет зеков. С количеством мы разобрались, но сейчас возникает вопрос качества.

Отношение к штурмовику как к расходнику, на мой взгляд, — это страшно непродуктивная вещь. Штурмовик — довольно дорогая штука. Каждый солдатик стоит очень много денег. Человечки нынче дороги, и расходовать их так, как расходовали в ту же Первую мировую, довольно глупо, наверное. Понятно, что отдельному армейскому командиру на это может быть плевать.

— Декларируется политика, направленная на формирование новой управленческой элиты из ветеранов.

— Я не думаю, что это сработает. Сужу с точки зрения своего большого практического опыта и по итогам общения с людьми в разных эшелонах власти, с которыми я продолжаю общаться и сейчас.

Вообще, сама по себе идея крутая. Она именно про мотивацию. Военному прямо говорят: вот ты рискуешь жизнью, и у тебя потом будет возможность вырасти. Ты можешь стать депутатом, вице-губернатором, директором завода. Ты можешь подняться в жизни. Ты защищал Родину. Служи общему делу, а мы тебя вознаградим за твои труды и тяготы, дадим возможность стать кем-то.

Плюс это вопрос, опять-таки, перестройки наших элит. Ввод ветеранов СВО в элиту — возможность влить туда свежую патриотическую кровь, которая будет однозначно за Россию, которая делом доказала, что она за Россию, и которая будет жилы рвать себе и другим, чтобы страна процветала.

На уровне идеи — это круто. На уровне реализации — печаль.

Тут есть два момента. Первый — момент отбора. Кто этот ветеран СВО? Это тот человек, кто прошел «и Крым, и рым», или это человек, который всю спецоперацию в штабе просидел, бумажки перекладывал?

Второй момент. Государственное управление — это сложная работа. Если ты человека вводишь в высшие эшелоны власти, тебе надо сначала дать ему соответствующую квалификацию. А как это сделать? Ты взял ветерана, он мотивирован служить Родине не только с автоматом в руках, но и в мирной жизни, в госуправлении, на общественной работе. Но он не умеет этого делать. Он не имеет квалификации, его никто не учил и не готовил.

В результате у нас большинство ветеранов в госуправлении — это свадебные генералы. Они там просто присутствуют по разнарядке: нам надо в нашей мэрии иметь трех ветеранов — ну вот они есть.

А есть еще ситуации, когда ветераны входят в госуправление, занимают какие-то должности, но с людьми в мирных условиях работать не могут. Мне вице-губернатор одного региона жаловался: у меня там, где военные с СВО зашли, разбежалась половина специалистов. Просто потому, что они жестят, они давят, они действуют так, как привыкли в армии: все через приказ, все через «твою мать». А с гражданскими нельзя так работать. Цивильный чиновник говорит: да ну его за эту зарплату, я увольняюсь — и делай что хочешь.

— С другой стороны, мы видим действующих чиновников, которые стремятся засветиться на СВО. Это некоторые отряды БАРС, в которые прямо паломничество происходит. Какое к ним отношение?

— Резко отрицательное. На фронте очень хорошо знают, какие подразделения как действуют и в какой период, реально ли они участвуют в боевых действиях. Поэтому отношение к «придворным» частям презрительно негативное. Как и отношение к чиновничеству в целом. Я к чиновничеству отношусь очень хорошо, но я не типичный военный. А типичные военные к чиновникам относятся очень плохо.

— Зачем вообще нужны эти придворные части?

— Человеку свойственно стремиться достигать максимума результата при минимуме трудозатрат. Если Верховный Главнокомандующий требует, чтобы в госуправлении были патриоты и ветераны, значит, все, кто видит себя в госуправлении (уже там или планирует туда запрыгнуть), думают так: «Я патриот? Патриот. Могу я стать ветераном? Конечно, могу. Подписывать бессрочный контракт с Минобороны, рисковать жизнью, наживать себе язву желудка и простатит в окопах, пока не кончится СВО, или подписаться в паркетное подразделение, походить в красивой форме за зарплату, пострелять в тире и через полгода получить ветеранку? Что же мне выбрать — все такое вкусное…» Понимаешь, да?

— В перспективе это тоже может закончиться конфликтами с реально воевавшими фронтовиками.

— Да мне кажется, что не стоит насчет этого заморачиваться. Ну, в свое время потребовались барсики — ну, насоздавали барсиков. Часть отрядов в окопах, часть — придворный паркетный цирк. Плохо это? Да, плохо. Будут конфликты? Ну, конечно, будут.

Я знаю массу людей с ветеранками, которые будут ходить, светить цацками, рассказывать, как они там и что брали, при том что реально ни в чем не участвовали. И конфликты у них, кстати, будут не с военными, потому что на военного ты где сядешь, там и слезешь, а с гражданскими. Потому что они гражданских будут жизни учить, пытаться свою самцовость проявить за счет того, что якобы ветеран. Хотя какой ты, нахрен, ветеран.

— Какое число военных, а также тех, кто настаивает на продолжении СВО, воспримет возможное соглашение о прекращении огня и заморозке конфликта как предательство, и чем это грозит?

— Это очень большое количество людей. Но как будет выглядеть этот процесс? Первое чувство, которое испытает любой причастный к СВО, — облегчение. Потому что бои закончились, а он все еще жив. Вася, Петя, Саша уже мертвы, у Семы и Ивана нет ног, а он еще жив и ходит на своих двоих. Первое, что будет, — облегчение и счастье. А потом сразу начнет нарастать разочарование, связанное с тем, что вот эти все годы, все эти убитые и искалеченные люди — все это было ради того, чтобы вернуть в родную гавань город Покровск с 60 тысячами довоенного населения? Стоило оно того?

Будет социальное напряжение. Во что оно выльется — в какие-то мятежи, или в протестные голосования на выборах, или в бухтение на кухнях — сложно спрогнозировать, потому что я не знаю, как мы будем дальше жить. Ну, недовольство будет. Куда оно канализируется — зависит во многом от внешней среды, то есть от того, в каком мире мы будем жить, насколько безопасным и справедливым он будет.

Если мы окажемся в затяжном экономическом кризисе, в каком-то аналоге Великой депрессии в США, — в этих условиях миллион озлобленных ветеранов — это одна история. Если мы будем жить в относительно сытном и относительно благополучном обществе — это другая история.

Был же пригожинский мятеж. Мы с тобой три года назад уже обсуждали разочарование, которое может вылиться в возможные танковые бои на улицах российских городов. Ну, так и вышло. Определенная часть нашей военной машины сказала: ребята, что-то как-то не туда идете.

— А пригожинский мятеж — что это вообще было?

— Попытка военного переворота и попытка захватить власть.

— Попытка захватить власть или всё же попытка повлиять на власть?

— Нет, это была попытка госпереворота. Когда ты отправляешь танковую колонну на столицу — это не попытка влияния. Попытки влияния — всё, что было до попытки переворота. Это медиаккампания, это пригожинские показательные истерики… А когда в разгар украинского контрнаступления у тебя целый кусок фронта просто разворачивается и идет на столицу — это попытка вооруженного захвата власти.

Всё очень просто: я произвожу личный захват власти и показываю вам, как надо вести СВО по-настоящему. Превращаю Минобороны в один огромный суперэффективный «Вагнер», раскатываю всю Украину в щебень за полгода, а дальше мы под моим мудрым руководством живем долго и счастливо.

Захват власти не произошел, на мой взгляд, потому что Пригожин не получил ожидаемой народной поддержки. Он пребывал в уверенности, что народ недоволен властью и его поддерживает. Пригожин думал, что когда пойдет на Москву, вся страна за ним встанет. А страна пожала плечами и сказала: ну, у вас там какие-то свои движухи неинтересные. Евгений Викторович — большой военный профессионал и организатор, но тут совершил ошибку. Она стала роковой.

— Как ты оцениваешь последствия этого мятежа?

— Страшнейшие последствия. Когда ушли вагнеры, оголенные позиции пришлось закрывать кадровыми военными частями. Это ослабило результаты российской армии, потому что эти части были запланированы под иные действия, а ими дырки во фронте затыкали. А когда затыкают дырки, это всегда повышенный расход всего — в том числе личного состава.

Во-вторых, пригожинский мятеж породил абсолютно нетерпимое отношение к любым проявлениям нелояльности. На мой взгляд, патриот России может быть не согласен с руководством России. Можно любить Родину, можно сражаться за Родину, можно за Родину волонтерить, но по ряду вопросов быть не согласным с руководством России. Даже — аж страшно сказать — с Владимиром Владимировичем Путиным. Можно иметь другое мнение по ряду вопросов, обсуждать, критиковать и так далее.

Вооруженный конфликт в принципе всегда усиливает цензуру и прочее запретительство. А пригожинский мятеж выступил лютым катализатором. Сейчас любой, кто пытается даже по каким-то самым мелким моментам как-то критиковать, сразу воспринимается системой как опасность, как потенциальный враг, которого надо купировать еще в зародыше. Сразу влепить какую-то уголовку за что-нибудь, посадить, закрыть — ну вот и так далее.

То есть инакомыслие из-за неудавшегося пригожинского мятежа стало еще более опасным и еще более сложным, чем было до того.

Сейчас все соревнуются в турбопатриотизме. Кто больше патриот, кто быстрее одобрит единственно верные решения. Это пространство всеобщего публичного одобрения и всеобщего отсутствия сомнений — очень страшная штука. Национальное единство во время вооруженного конфликта — это здорово и замечательно. Но когда у тебя нет пространства для осмысления, для рефлексии, для критики, ты можешь приехать в очень большую задницу на этом паровозике.

— История Пригожина могла закончиться хорошо?

— Нет. Он совершил непрощаемую вещь. Надо понимать, что «Вагнер» никогда не был частной военной компанией в полном смысле этого слова. Это, скорее, государственная военная компания. «Вагнер» всегда работал в интересах Министерства обороны и комплектовался кадрами Минобороны. Снабжался — Минобороны. То есть фактически «Вагнер» — неофициальное подразделение Минобороны. Это кадровая российская армия, это элита российской армии. А когда у тебя армия пытается совершить госпереворот, то варианта всего три: либо захватить власть, либо погибнуть, либо провести остаток жизни в тюрьме.

Больше развилок в судьбе Евгения Пригожина не было. Никаких. Потому что такие игры иными результатами не заканчиваются.

— Как на фронте относятся к посадкам в Минобороны?

— С восторгом. Сажать, сажать, сажать — и ещё больше сажать. Очень много людей погибли на фронте из-за чужого воровства.

Любой современный вооружённый конфликт — это деньги, деньги, деньги. Если кто-то крадёт деньги на строительстве дороги — это неприятно, но чаще всего не смертельно. В случае военных действий любой провал в материальном обеспечении чаще всего заканчивается смертью.

Выбор между хорошим дорогим бронежилетом и плохим дешёвым — это вопрос того, будешь ты жить или нет. Вопрос строительства укреплений — это вопрос того, прорвётся враг к Курску или нет. Воровство на закупках беспилотников — это вопрос, взорвётся ли у тебя взрывотехник на взлётке или нет. А если нет, то — подбьёт ли закупленный беспилотник вражеский танк или нет. А танк этот убьёт 30 человек.

Как только ты с СВО забираешь деньги — ты кого-то убиваешь. Сэкономил три тысячи рублей на аптечке — боец истёк кровью до того, как ему успели оказать помощь. Собрали деньги на машину в подразделение и не купили — значит, раненый не доехал до госпиталя. На всех этапах: украл деньги — кого-то убил. Может быть, сразу много людей. Это касается всех — и сборщиков средств, и чиновников гражданских, и военных. Их там уже кучу всех пересажали.

— Улучшилась ли ситуация со снабжением добровольческих батальонов, или этот вопрос по-прежнему закрывают волонтёры?

— Ситуация разная. Тут вопрос качества менеджмента. Командир батальона — это не только военный руководитель. Подразделением на поле боя может управлять заместитель командира, а сам командир выстраивает отношения с Минобороны, с благотворителями, со спонсорами, с общественниками.

Если у тебя командир нормальный и умеет договариваться — он получит два «Патриота» от «Народного фронта», «буханку» от «Единой России», дроны от губернатора Челябинской области. Работа идёт со всеми, и подразделение более-менее упаковано.

А если человек не может или не хочет этим заниматься — у него люди ходят в дырявых штанах, со старыми калашами и с зарплаты на дрон скидываются. На четвёртый год СВО снабжение на 70–90% — это вопрос качества менеджмента и качества человека, который подразделением руководит.

— Перед тем как отправиться на СВО, ты говорил мне, что с пониманием относишься к людям, которые не поддерживают спецоперацию, не хотят с ней соприкасаться, тем, кто уезжал из страны. Это их право и выбор. Это отношение осталось прежним или изменилось?

— Однозначно изменилось. В 2022 году мне было что с этими людьми обсуждать. Мы могли подискутировать, поспорить. Даже если посмотреть мой канал — по риторике: мне могли сказать «зачем нам эта СВО», «может, мы всё просто сложим оружие», «а враги ли нам украинцы?» Было некоторое пространство для дискуссии. Мне интересно было. Я хотел донести свою позицию, услышать их. А сейчас мне неинтересно ни то, ни другое.

Произошла поляризация в плане определённости. Всё уже настолько понятно, всё уже настолько ясно: дважды два — четыре, вода — мокрая, этот парень — за СВО, этот — против, третий — «отстаньте от меня со своей СВО». Люди побились на группы, нет никаких полутонов, а значит — не о чем говорить, не в чем убеждать.

Я не могу взять человека, который устранился от СВО, и начать его трясти за плечи: «Братан, ну ты что не вовлекаешься? Мы же погибаем там, за тебя погибаем, нам ручки-ножки отрывает, нам жрать нечего, а ты устранился…» Я не могу ему это сказать. Потому что понимаю — ему насрать. Он не услышит меня, что бы я ни сказал. И, более того, мне даже неинтересно его на свою сторону перетягивать. Мне неинтересно переубеждать никого — ни противников СВО, ни отбитых Z-патриотов, которые хотят всё запретить, всю страну переобуть в кирзу и отправить на пулемёты брать Киев.

Отношение к уехавшим и к противникам СВО не стало хуже. Я не начал их ненавидеть, не хочу репрессий, никого не называю предателем, врагом народа. Нет. Хуже я не стал относиться. Но у меня исчезло желание с ними разговаривать. Ну вот есть я, есть люди, которые думают плюс-минус как я — они мне бро. А всех, кто не мой бро, я не хочу видеть.

— Ты связываешь отставку Евгения Куйвашева с поста губернатора Свердловской области (а также проблемы у его окружения) в том числе и с недостаточной, на твой взгляд, поддержкой СВО?

— Знаешь, мне друг рассказывал про один яркий эпизод времён начала частичной мобилизации. В учебке мобилизованные из Казани нанесли кучу всякого снаряжения, одежды и прочего. И говорят: «Вот, пацаны, нас регион греет, мы себе набрали, но много осталось, берите, кому что надо». Там подсумки, бронежилеты, штаны, часы, трусы и так далее. А рядом — свердловские мобилизованные, которые вообще без нихрена.

Проблема Куйвашева — не в недостаточной лояльности, а в том, что он вообще устранился от СВО. И он, и его окружение — и на практическом уровне, и на декларативном. Даже на уровне выступлений, встреч с ветеранами, поддержки семей — хотя бы чего-то. Понятно, что есть вещи, требующие денег. Но есть и те, что не требуют вообще. И даже таких жестов не было.

— Это сигнал остальным губернаторам или они уже всё давно поняли?

— Есть те, кто всё понял ещё в 2022 году. Я знаю губернатора — называть не буду, — который сына отправил на СВО с формулировкой: «Я сам по возрасту не могу, но кто-то из моих родственников должен пойти добровольцем, иначе могут во мне возникнуть сомнения».

Есть те, кто понял всё после пригожинского мятежа. Можно даже отследить хронологию — в какой последовательности губернаторы выражали лояльность президенту. Сначала было буквально несколько человек, а потом — косяком пошли.

Думаю, на четвёртый год СВО все уже всё поняли — и на уровне риторики, и на уровне практических действий. А действия у нас — это выполнение планов по привлечению контрактников. Это один из ключевых показателей эффективности. За невыполнение — жёсткие кадровые выводы.

Ну и, кстати, про воровство на военной теме. Учитывая все посадки, тут уже тоже все всё поняли.

— Кем ты видишь себя после СВО?

— У меня в апреле истёк очередной годовой контракт, и мне предложили возглавить предвыборную кампанию одного политика. С хорошими условиями — и по деньгам, и по перспективе. А в 2026 году будут выборы в Госдуму, выборы губернаторов — там будет широчайшее поле для моей профессиональной деятельности. Я прекрасно понимаю, что каждый год, проведённый на СВО, выбивает меня из моей основной, мирной профессии. Я теряю, может, и не квалификацию, но профессиональную репутацию, место в обойме и так далее. Там очередь из желающих стоит очень большая.

То есть если рассуждать по уму и рационально — мне надо уже соскакивать с СВО и возвращаться в политические технологии. А то эта дверь для меня может захлопнуться. Но я пока не могу это сделать.

— Самому не интересно пойти в политику не в качестве политтехнолога, а претендовать на что-то большее? Всё же есть накопленный ветеранский капитал, назовём это так.

— Было бы интересно пойти во власть, пойти в политику. Потому что я довольно неплохо научился причинять людям добро. То есть что-то организовывать, вести какую-то общественную движуху.

На фронте очень многое из того, что казалось тебе нерешаемой проблемой на гражданке, сейчас выглядит просто мелкой бытовой фигнёй, которая решается очень просто, на раз. Это тот опыт, который можно и вне СВО применять.

Но я прекрасно понимаю, что вся эта политическая, властная, общественная движуха — огромный труд, на самом деле. Если не воспринимать её как какой-то там цирк и возможность личного обогащения, а серьёзно этим заниматься.

Очень большой труд. А я, честно тебе сказать, задолбался. Чтобы хоть кем-то после СВО себя увидеть, мне надо сначала хотя бы немножко отдохнуть. Просто отдышаться, выдохнуть, осмотреться и вообще, ну просто в себя как-то прийти. Потому что я езжу сейчас по городу и шарахаюсь от предметов на дорогах. Я сплю пять часов в сутки. То есть мне надо, чтобы для начала моя кукушатня более-менее на место встала, а потом уже можно подумать, кем я себя вижу после СВО.

Я ясно понимаю, что по большому счёту сейчас не очень-то в адеквате, на самом деле, чтобы каким-то там долгосрочным стратегическим планированием заниматься.

Как-то так.