Имеет ли смысл разговаривать с кривыми зеркалами, с трещинами в них, с грязью, забившей эти трещины и покрывающей отражающую поверхность?

Имеет ли смысл разговаривать с опухолью, с инфекцией, с вирусами и микробами, с раковыми клетками?

Имеет ли смысл договариваться с порчей, с грехом, с преступлением, с ожившей ошибкой, возведенной в правило и стремящейся воспроизводить себя снова и снова?

Возможен ли компромисс во всех подобных случаях? Договор возможен с равным и подобным себе. Подобным не внешне, а по существу - образом и жизни и мышления и целями бытия, прежде всего духовными.  В конечном счете, если этой целью является жизнь как таковая, а не самоуничтожение и глумление над ней.

Если же под маской прячется не человек а чужой, ядовитая агрессивная мерзость и гниль - о чем с этим можно договариваться?

С этим возможно только одно - физическое устранение, очистка, стерилизация.

Если другой человек когда-то был подобен тебе, но уже неизлечимо заражен врагом, так что любит его больше жизни и защищает любой ценой, готов идти на любую ложь и предательство ради паразитирующей на нем сущности - значит там уже нет человека, это уже просто марионетка; человек стал маской, личиной, выеденной изнутри и пустой под которой прячется враг.

Не с кем тут договариваться. И не о чем. Тут остается только одно - хирургия, как можно более тщательная и безкомпромисная. Потому что чем более враждебная субстанция заразна и смертельна, тем более тотальными и ультимативными должны быть карантинные меры. Абсолютных мер все равно не бывает, а со временем их эффективность и падает, и цена побочных эффектов растет - поэтому и степень жесткости реакции в моменте должна быть достаточной. Так что лучше вырезать все метастазы, все воспалённые узлы, чем оставлять врагу шансы на реванш.

Конечно встает вопрос - а что под маской того, кто задает зти вопросы? Или того кто занес скальпель?

Ответ тут один: болезнь о себе таких вопросов не задает. Зло в себе не сомневается - оно всегда уверено что это оно на самом деле “настоящее” добро. И оно не боится лжи, если ложь его оправдывает и искажает, очерняет, выставляет ложью правду. Оно не ищет следов - оно их фальсифицирует. Зло любит притворятся правдолюбивым, но никогда не ищет оправданий тому, что считает для себя угрозой, никогда не пытается понять то, что ему непонятно и узнать то что ему неизвестно. Никогда не пытается стать лучше чем есть - только уничтожать то, что мешает ему наслаждаться собой.

Да, в мирное время добро и зло могут смешаться в умах маленьких людей, мелких душой и слабых духом. Зло может соблазнять и сильных, сильных и телом и умом и сердцем. И в мирное время боротьсчсо щлом внутри себя, сдерживать и исправлять его в себе, в мыслях, в чувствах, в делах и поступках - обязанность сильных людей, претендующих на то что они служат добру, а не злу. Выслеживать его малейшие крупицы и преследовать профилактически, мягко но непреклонно. 

Когда же речь идет о всеобщем выживании и всеобщем смысле бытия как такового - за что сражаться, что защищать в первую очередь, тогда то маски и спадают, обнажая суть. Становится не до софистики и сантиментов, не до комформта и компромиссов. Встаёт вопрос: да или нет, жизнь или смерть.

Может быть последний час ещё не настал, но он явно приблизился. Так явно, что только слепой - и глазами, и душой, и рассудком - не способен этого разглядеть.

Если добро не защает себя от зла, значит оно не совершенно в своей благости, уже испорчено злом, и хуже всего - обезоружено им, оно уже проиграло.

Да не выпустит верный меч из рук, когда поднята рука врага на ближнего его.

Да не промедлит подставить щит под удар врага и поразить его сердце, коли тот проявит слабину в гордыне и тщеславии своем.