Мюррей Боуэн. Теория семейных систем

Мюррей Боуэн (Murray Bowen) родился 31 января 1913 г.

Теория семейных систем.

(Разговор мамы с дочерью)

Ах, дитя мое, присаживайся-ка поближе. Вижу, ты снова изволила повздорить с папенькой из-за отроческих перманентов, а бабушка, как водится, нашла в супчике недостающую луковку и на весь дом объявила тебя и меня виновницами краха семейного очага и упадка нравов. Прекрасный повод для материнской лекции. Выпей чайку с ромашкой, я расскажу тебе, отчего мы все тут не в себе, и почему виноваты в этом не мы, а некий господин Боуэн со товарищи.

Взгляни на наше милое семейство. Не как на набор родственных лиц, а как на… ну, скажем, на балаганный механизм. Представь: старинная шарманка, где мы все -  фигурки на общем валу. Ты дёрнешь пальчиком - дед в углу хрипло заводит песнь о войне, я вздохну - твой отец начинает нервно постукивать молоточком по тарелке с котлетой. Мы не люди, душа моя, мы - элементы системы! И если один винтик заскрипел, это не он виноват, это весь механизм криво собран. Гениально, не правда ли? Сразу и отвечать не за что. Наука, одним словом.

Так вот, жил-был учёный муж, Мюррей Боуэн. Человек, должно быть, с феноменальным терпением, ибо он решил рассматривать семью не как поле боя, а как ботаник - плесень под микроскопом. И обнаружил он, милая моя, что все мы погружены в общий котёл с эмоциональными щами. Это называется «эмоциональное поле». И булькает в нём нечто под названием «тревога». Не твоя личная тревога о завтрашней контрольной, нет! Это безликая, родовая, межпоколенческая тревога, которая гудит, как трансформаторная будка, передаваясь от бабушек к матерям, от матерей к дочерям. Прабабка твоя, например, трепетала перед жандармами, бабушка - перед парторгом, я - перед школьным завучем, а ты теперь, видимо, перед каким-нибудь тиктокером. Форма меняется, суть - та же самая боязливая дрожь в коленках.

И вот в этом бульоне, деточка, плавает главная ценность - «дифференциация». Вообрази, если сможешь, существо, которое способно, когда бабушка орёт про луковку, не орать в ответ, а вежливо заметить: «Ваше право на мнение о супе я уважаю, но мои вкусовые рецепторы с ним не согласны». И при этом не чувствовать себя Иудой, предавшим семейный культ борща! Это и есть высший пилотаж - отделить свои мысли от всеобщей истерики. У нас в роду с этим, увы, туго. Мы все, как тесто на опаре - тронь одного, все пузыримся хором. Боуэн называет это «слиянием». Красиво? А на деле - я переживаю твою двойку по алгебре, как собственную каторгу, ты воспринимаешь мою усталость как личную обиду, а папа, глядя на нас, чувствует ответственность за климат в целом по планете. Сплошное единение душ, да только пахнет от него перегаром неразделённых амбиций.

Ах, да! Ещё один его конёк - «треугольники». Это, голубушка, священный семейный танец. Когда двое - ну, скажем, я и твой отец - устают молча копить недовольство друг другом, они, с неподражаемым изяществом, втягивают в свой вальс третьего. Чаще всего - тебя. Вместо того чтобы рявкнуть: «Дорогой, твои носки свешиваются с дивана, как удавленные змеи!» - я нежно спрашиваю: «Доченька, тебе не кажется, что отец слишком много времени проводит в безделье?». А он, вместо «Жена, твой суп действительно напоминает воду, в которой стирали носки», вопрошает: «А ты поддерживаешь свою мать в её кулинарном саботаже?». И вот ты уже в центре, бедная мышка, разрываясь между нами, чувствуя вину за мои гастрономические провалы и отцовский социопатический отдых. Симптом твой, мой ангел (будь то истерика, двойка или татуировка с единорогом), - это гениальный стабилизатор! Пока мы вместе в борьбе с твоим единорогом, нам некогда разбираться с носками и супом. Ты - наше семейное скрепляющее горе. Поздравляю.

Но это ещё цветочки. Боуэн заглядывал так далеко, что видел призраков. «Межпоколенческая передача», детка. Это когда ты, сама того не ведая, повторяешь не просто жесты твоей бедной матери, а целые жизненные сценарии. Почему ты подсознательно ищешь молодого человека, который, как и твой дед, мастерски умеет создавать видимость бурной деятельности? А потому что это - родное. Это - шаблон. Наша семья, как плохой театр, ставит одну и ту же пьесу «Женщина, которая любила слишком много, и мужчина, который слишком много спал» уже в третьем поколении. И билеты нам не продают - мы в них рождаемся.

Однако, была у господина Боуэна ахиллесова пята. Он был созерцатель. Сидел, смотрел на нашу семейную плесень и мудро кивал. А другому гению, Сальвадору Минухину, это наскучило. Он был человеком действия! Настоящий полевой командир семейного фронта. Его девиз был: «Хватит ныть о прошлом, давайте наведём порядок в этой берлоге сейчас!».

Его теория, моя нежная, проще и грубее. Он считал, что семья - это не поле и не бульон, а этакий карточный домик с перегородками. И эти перегородки он называл «границами». О, это целая поэма! Границы бывают:

1. Слишком жесткие. Как у нашей тёти Глаши, которая с роднёй общается через дверную цепочку и считает, что всё, что дальше её прихожей - враждебный космос. Это называется «разобщенность». Члены семьи, как айсберги в океане - красиво, холодно и тонут поодиночке.

2. Слишком размытые. А это - про нас, родная! Это наша специализация! «Переплетенность», или, как я это называю, «демократия до идиотизма». У нас нет границ между родительской спальней и детской, между моими финансами и твоими хотелками, между личной трагедией и общим ужином. Бабушка имеет священное право комментировать твою юбку, ты - её давление, папа - содержимое моей сумки, а я - его переписку с собутыльниками. Мы все в одном эмоциональном аквариуме и дышим друг другу в жабры. Ты спрашиваешь, почему у тебя нет личного пространства? Дорогая, в нашей системе личное пространство - это акт чудовищного эгоизма и отчуждения!

3. Здоровые. (Теоретическая абстракция, в природе не встречалась). Когда родители имеют право на свои глупые разговоры и поцелуи за закрытой дверью, дети - на свои секреты в комнате, а все вместе ужинают, не допрашивая друг друга под пристрастием.

И главное, что вывел Минухин - в доме должен быть капитан. Нет, не диктатор, а просто ответственный за корабль. И это, как ни дико, должны быть мы с отцом. А что на деле? У нас, моя хорошая, обратная иерархия. Это когда ты, ребёнок, имеешь власть бабушкиного оракула и материнского совести в одном флаконе. Когда твоё настроение определяет, будет ли сегодня мир или война. Когда мы, взрослые дяди и тёти, пляшем вокруг твоего подросткового пупа, как индейцы вокруг костра. Это не ты у нас зависима, это мы все зависимы от твоих оценок, твоего аппетита и твоего взгляда, исполненного презрения. По Минухину, я должна была бы встать, грозно поднять палец и провозгласить: «Так! Родительская подсистема закрывается на экстренное совещание! Детская подсистема уходит в свою территорию и делает вид, что учит уроки!». Но я не могу. Потому что я, как и ты, - заложник нашего общего, липкого, сладкого и удушающего эмоционального котла.

Вот и вся наука, моя девочка. Одни учёные предлагают нам медленно, поколение за поколением, учиться быть чуть менее сцепленными друг с другом. Другие - взять и немедленно построить перегородки, выгнать детей из супружеской постели и начать, наконец, жить своей жизнью. А мы… мы продолжаем вариться в этом бульоне, ловко треугольним тебя в наши взрослые проблемы, обвиняем в своих неудачах прабабушкину тревожность и свято верим, что размытые границы — это и есть истинная близость.

Так что в следующий раз, когда бабушка начнёт про суп, а папа про единорога, ты можешь с достоинством заметить: «Дорогие мои, я отказываюсь быть стабилизирующим симптомом в вашей дисфункциональной коалиции. Моя дифференциация, при всей её скудности, не позволяет мне участвовать в этом межпоколенческом цикле триангуляции. Предлагаю вам проработать ваши эмоциональные границы, пока я, в рамках своей автономной подсистемы, пойду есть чипсы».  Глядишь, и отстанут. Или отправят к психиатру. Что, впрочем, в рамках системного подхода, тоже будет большим семейным прогрессом.