Карл Роджерс. Ну, допустим, нашла. Дальше что?

Карл Ренсом Роджерс. Родился 8 января 1902г. 

По мотивам "ГДЕ НАЙТИ НОРМАЛЬНОГО" нашей комрадессы Evangelina. 

Ну, допустим, нашла. Что дальше? (Разговор мамы с дочерью)

Дитя моё, раз уж ты так жаждешь подробностей, сядь поудобнее. Пусть это будет не просто разговор, а настоящее погружение в ту самую алхимическую лабораторию, где сплавляются воедино любовь, раздражение, безумие и немыслимая, абсурдная нежность - всё то, что мы скромно именуем «семьей». Готовься: букв будет много, ибо жизнь - она не в теориях, она в мелочах. В тех самых, от которых ум за разум заходит.

1: Феномен супруга, или Кофе на развалинах Карфагена.

Мужчина в доме - это великая загадка. Он не враг, нет. Он - милая, дорогая, но совершенно иная форма жизни, обитающая с тобой на одной территории. Его логика зиждется на принципах, недоступных женскому разуму. Например, принцип «невидимой руки быта». Эта рука наполняет холодильник, стирает носки, знает, где запасные батарейки к пульту, и оплачивает счета. И если ты, по неосторожности, являешься воплощением этой руки, то в его картине мира ты - не деятель, а часть ландшафта, вроде благополучно работающего лифта. Ты существуешь, пока не сломаешься. А сломавшись, имеешь наглость нарушить гармонию.

Он может с энтузиазмом, достойным Колумба, искать Атлантиду в лице своих ключей, которые покоятся у него в кармане. «Но я же их искал!» - скажет он с кротким укором, как будто совершил духовный подвиг. А потом, обнаружив, что ты, презренная натуралистка материалистка, указала на очевидное, он не обидится. Он просто посмотрит на тебя так, будто ты прервала его медитацию на тему вечного.

Его отношение к пространству - отдельная поэма. Весь дом - это твоя вотчина, твое царство бардака и порядка. Но у него есть Священный Метр Квадратный: его кресло, его угол дивана, его сторона кровати. Это - неприкосновенная монада. Попробуй положить на его место подушку не так или, не дай бог, протереть там пыль в его отсутствие. Он вернется и, не снимая пальто, почувствует. «Здесь что-то не так», - скажет он, вдыхая воздух, как волк в лесу. И будет прав. Нарушена гармония его личного космоса.

А романтика! О, это не свечи и стихи. Мужская романтика - это когда он, забыв про годовщину твоего знакомства (которую ты и сама забыла), но помня, что ты сегодня злилась из-за сломанной тачки, приносит тебе вечером не цветы, а новую, блестящую запчасть к ней. И смотрит с таким торжествующим ожиданием, будто вручает не железку, а сердце, высеченное из рубина. И ты стоишь с этим болтом в руках, и ярость твоя тает, превращаясь в смех, от которого слезятся глаза. Потому что поняла: его любовь говорит на языке практических решений. Это как получить вместо сонета подробную инструкцию по выживанию в лесу, или как из муравьев приготовить пару котлет на завтрак. Не поэтично, но чертовски полезно.

2: Маленькие повелители хаоса, или Почему в ванной тонет флотилия.

Дети… Если бы кто-то описал мне это состояние до того, как оно случилось, я бы решила, что человек перечитал Кафку на ночь. Ребенок - это диктатор, наделенный властью абсолютной монархии и тактикой партизанской войны. Его нельзя победить. Можно только капитулировать с условием сохранения лица.

Их вопросы - это лучшая в мире школа смирения и философии. «Мама, а если ты меня так любишь, почему не можешь сделать, чтобы у куклы были настоящие слезы?» Попробуй объяснить законы физики и этики производства игрушек существу, которое уверено, что мир обязан подчиняться его воле. Ты начинаешь говорить про заводы, про материалы, а он смотрит на тебя большими, ясными глазами и переспрашивает: «Значит, ты не любишь меня достаточно?» И вот ты уже, проклиная все на свете, пытаешься приладить под кукольные глазки микроскопические капельницы из пипетки. Потому что логика бессильна. Есть только его вера в твое всемогущество, которое ты, увы, не оправдываешь.

Быт с детьми - это не жизнь, это перформанс в жанре абсурдистского театра. Ты идешь на кухню за чаем. За эти три метра пути тебе предстоит: перепрыгнуть через лего-крепость, отнять у кота пластилинового «червяка», ответить на вопрос «почему каша зеленая?» (потому что в нее упал солдатик), вытереть лужу неустановленного происхождения и найти под столом пропавший носок, который, как выясняется, теперь - «кокон для гусеницы». И чай ты, конечно, не приготовишь. Потому что, добравшись до чайника, ты обнаружишь в нем дохлого муравья, торжественно похороненного со всеми почестями. «Он устал», - пояснят тебе. И ты стоишь с пустым чайником и понимаешь, что твоя потребность в кофеине проиграла священному ритуалу проводов насекомого в лучший мир. Что поделаешь, приоритеты.

Их сны, их страхи, их друзья - всё это часть твоего нового, расширенного «я». Ты учишься различать двадцать оттенков плача: «я упал» отличается от «я не хочу суп» так же, как трагедия от мелодрамы. Ты начинаешь говорить на птичьем языке полуслов и жестов. А еще ты узнаёшь, что такое абсолютное, животное бесстрашие. Не твое - их. Они готовы дружить с огромной соседской собакой, залезть на самую высокую горку сломя голову или признаться в любви мальчику из старшей группы прямо при всех. И ты, вся в своих взрослых страхах и комплексах, стоишь и смотришь на это маленькое, лихое чудо. И в какой-то миг ловишь себя на мысли, что не ты его учишь жизни, а он, своим каждым движением, медленно, но верно лечит тебя от твоей заржавевшей осторожности.

3: Битва за урожай, или Поэма о потерянной пуговице.

Быт, моя дорогая, - это не фон. Это главный герой, антагонист и декорация в одном лице. Это тихая, ежедневная война на истощение с материей. Ты объявляешь крестовый поход против пыли, а через час находишь на только что протертой полке отпечаток липкой ладони и крошки печенья. Это как пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Ты побеждаешь в одной битве, но войну не выигрываешь никогда.

Еда. О, священнодействие, превращающееся в фарс. Ты проводишь два часа у плиты, выписывая кулинарные па, чтобы получить шедевр. А твоя семья поглощает его за пять минут, и главный комплимент звучит как: «Нормально». Зато стоит тебе, уставшей, сунуть в духовку полуфабрикат или сварить сосиски, как раздастся хор восторженных голосов: «Ура! Это наше самое любимое! Ты что, специально?» И ты стоишь, сжимая в руке вилку, и чувствуешь себя обманутой вселенной. Ты билась над соусами и рагу, а их любовь купили сосиски.

Вещи в таком доме живут своей, тайной жизнью. Они не просто теряются. Они исчезают в параллельное измерение, чтобы потом материализоваться в самом неожиданном месте. Зажигалка оказывается в банке с крупой, пульт от телевизора - в холодильнике рядом с маслом, а один носок из пары, новой, купленной на прошлой неделе, уходит в небытие навсегда, как Атлантида. Ты начинаешь верить в домовых. Только домовой у нас не вредный, а с чувством юмора. Он специально прячет твою помаду в карман халата, который ты уже месяц не носила, чтобы ты, обыскав всю квартиру, нашла ее в самый момент, когда уже решила, что сходишь с ума.

И знаешь, в этом хаосе есть своя странная, извращенная гармония. Когда в доме вдруг наступает тишина - все нашли свои носки, суп съеден без капризов, муж не ищет ключи, а читает газету, - ты чувствуешь не облегчение, а тревогу. Что-то не так. Это затишье перед бурей. И ты идешь проверять, чем же заняты дети в такой неестественной тишине. И обычно находишь их мирно рисующими… на обоях в гостиной. И почему-то выдыхаешь: «А, ну слава богу, всё на своих местах». Потому что порядок в доме, где есть жизнь, - это не порядок музейной витрины. Это динамическое равновесие на грани небольшого, контролируемого взрыва.

4: Семейный фольклор, или Миф о тете Стеше.

А вот что действительно цементирует всех, так это не быт, а мифология. В каждой семье есть своя «Илиада» и своя «Одиссея». Это истории, которые рассказываются раз за разом, обрастая невероятными, гротескными подробностями. Их смакуют за праздничным столом, их вспоминают в трудную минуту, чтобы посмеяться сквозь слезы.

Например, история про «тетю Стешу», которой на самом деле никогда не существовало. Это был мифический родственник, которого мы с отцом придумали, чтобы пугать вас с братом, когда вы шалили. «Вот тетя Стеша заберет!» - и вы затихали. А потом вы выросли и начали сами использовать «тетю Стешу» в своих целях. «Пап, тетя Стеша звонила, сказала, что ты обещал мне новый велосипед». И наблюдали, как отец, сначала остолбенев, потом начинает хохотать до слез. Теперь «тетя Стеша» - наш внутренний пароль, символ семейного юмора и легенды, которая объединяет поколения.

Или вечная байка про «великий поход за хлебом», когда папа в тридцатиградусный мороз пошел в магазин в тапочках и вернулся через три часа с буханкой и… с щенком, которого нашел у помойки. И как мы все тогда, вместо того чтобы ругаться, мыли этого грязного комочек в раковине, а он чихал и обрызгивал всех. Этот щенок, теперь старый пес, спит у камина, а история о его появлении - наша сага о доброте и спонтанности, которая всегда побеждает здравый смысл.

Эти мифы важнее любых фотоальбомов. Они - живая ткань семьи. В них мы не идеальны, мы смешны, нелепы, попадаем в дурацкие ситуации, но мы - вместе. И когда тебе будет тяжело, ты вспомни не высокие слова о любви, а то, как мы все дружно пытались испечь торт на твой день рождения и забыли положить сахар. И как потом ели этот пресный кирпич, поливая его вареньем и смеясь до колик. Потому что это и есть любовь. Не та, что парит в облаках, а та, что умеет превратить неудачу в общую, дорогую сердцу шутку.

Финал, которого нет.

Так что, доченька, не ищи в браке вечного блаженства. Ищи силу смеяться над собой. Цени не идеальные ужины при свечах, а те самые, где суп подгорел, ребенок опрокинул компот, а ты и муж, перепачканные и уставшие, ловите друг друга на краю истерики и вдруг, одновременно, начинаете хохотать. Этот смех - твой главный союзник. Он и есть тот самый «гуманизм» в действии - принятие несовершенства, эмпатия к собственной беспомощности и подлинность, когда уже не до фасадов.

Семья - это не тихая гавань. Это мастерская по ремонту летающих аппаратов прямо во время полета. Инструменты роняются, кто-то вечно кричит «А куда делась моя отвертка?», а за окном бушует гроза. Но если ты научишься находить красоту в этом хаотичном процессе, если сможешь с улыбкой подобрать упавший на тебя болт и сказать: «Так, кажется, это деталь от правого крыла, сейчас прикрутим», - то ты поймешь всё.

Держись там. И да, молоко в дверце. Там, где всегда. Разве что его могла допить тетя Стеша.