Итак, она звалась Татьяной

 1. : Дикарка, или Приключения инопланетянки в уездной глуши

Александр Сергеевич подсунул нам гениальную мистификацию. Он представляет нам Татьяну как «дикарку», «боязливую лань», которая «ласкаться не умела». Но позвольте! Это же не недостаток характера. Это - признак иного биологического вида. Она не просто «в семье родной казалась девочкой чужой». Она ею и была! Вся эта помещичья вселенная с балыками, разговорами о псарне и дожде - для нее враждебный, шумный и плоский мир. Ее реальность - иная.

Ее населяют не соседи-помещики, а субстанции:

Она любила на балконе / Предупреждать зари восход, / Когда на бледном небосклоне / Звезд исчезает хоровод...

Обратите внимание: она не «любовалась», а «предупреждала». Это слово дипломата, стража, почти соучастника космического процесса. Она - оператор связи между миром обыденным («И няня и крик петухов») и миром метафизическим («И утренний лучей краса»). Ее знаменитая вера в приметы - не глупость провинциалки, а целостная философская система. В мире, где луна слева сулит встречу, а луна справа - разлуку, есть высший порядок, сценарий. Это куда утешительнее, чем пустота Онегинского «K учёности всё мы питаем охоту», которая привела лишь к «русской хандре».

Скрытый смысл №1: Татьяна - последняя язычница русского романа. Она живет в одушевленном мире, где сны вещие, где луна - соучастница, где природа - собеседник. Её письмо к Онегину - не только признание в любви. Это ритуальное заклинание. Она отдает себя во власть сил, в которые верит: «То в вышнем суждено совете... То воля неба: я твоя». Она не просто влюблена - она посвящает себя в жрицу культа под названием «Онегин», созданного, впрочем, по чертежам из французских романов.

 2.: Ошибка идентификации.

А вот тут и начинается трагифарс. Встретив Онегина, Татьяна совершает глобальную категориальную ошибку. Она, великолепный таксономист лунных фаз и снов, ставит на живого человека штамп: «Он есть тот, кого я ждала. / Я знала: ты мне послан богом, / До гроба ты хранитель мой...»

Увы, бедная девочка! Она приняла элегантную пустоту за демоническую полноту. Она, как искусный мим, накинула на манекен живые одежды своего воображения. Онегин для нее - не реальный мужчина, а абстракция, собранная из цитат. Его отповедь в саду - первый страшный проблеск истины. Но окончательное прозрение наступает в его кабинете, при изучении пометок на полях.

Чудак печальный и опасный, / Созданье ада иль небес, / Сей ангел, сей надменный бес, / Что ж он? Ужели подражанье...

Вот оно! «Ужели подражанье?» - это не вопрос, это приговор. Она обнаруживает, что ее божество - всего лишь сборная модель «байронического героя», купленная вскладчину Байроном, Чаадаевым и модными журналами. Его тоска - не мировая, а скука праздного ума. Его опасность - не от сатаны, а от плохого пищеварения и избытка свободного времени. Это крах не любви, а целой вселенной. И с этого момента Татьяна начинает взрослеть не по дням, а по часам.

 3. : Маска как анатомический театр, или Искусство быть статуей

И вот она - в свете.

Ее светское совершенство - это не победа. Это изощренная месть и бегство в клетку. Если мир плоский и жесток, если идеалы оказались картонными, то нужно создать самую прочную, самую красивую капсулу. Ее томная небрежность, ее «без взора наглого для всех» - это не скромность. Это тотальное отчуждение. Она смотрит на свет как на анатомический театр, где она - и экспонат, и холодный наблюдатель.

Ей внятно всё. Всё ей знакомо, / Всё в ней так пасмурно-спокойно...

«Всему внятно» - вот ключ! Это состояние абсолютного знания, которое убивает надежду. Она вняла пустоте Онегина, вняла пошлости света, вняла своей обреченности. И выбрала спокойствие пасмурного дня. Ее брак - не с человеком, а с системой. Генерал - не муж, а почетный страж ее капсулы, «святой и прекрасный» именно потому, что не требует ее души, а лишь ее репутации.

 4. : Финал, или Триумф машины над призраком.

И вот является Онегин. Не тот ли? Нет, тот же, но теперь он сам впал в ошибку идентификации. Он видит не Татьяну, а новую абстракцию - «царицу», «недоступную богиню». Он влюбляется не в женщину, а в свою собственную проекцию значимости. «Достичь» ее - значит доказать себе, что он еще что-то значит.

И здесь происходит  философский каламбур.

Татьяна произносит свой монолог. Она говорит: «Я вас люблю (к чему лукавить?)». И все читатели рыдают. Но остановитесь! Что она любит? Призрак своего прошлого, призрак той веры, той «девочки влюбленной», которая умерла, осознав, что ее бог был «подражаньем». Она любит не Онегина 1824 года (скучного), и не Онегина 1829 года (влюбленного светского льва). Она любит свое собственное чувство, запечатанное в прошлом, как в янтаре.

И ее финальный удар - «Но я другому отдана; / Я буду век ему верна» - это не о верности мужу. Это - о верности себе-прежней, той, что верила в святость слова и долга. 

Изменить мужу - значит окончательно растоптать ту, «бедную Таню», для которой слова «отдана», «судьба», «верна» имели сакральный смысл. Это значит признать, что ее первая, великая вера была целиком ошибкой. А она не может этого сделать.

Скрытый смысл последний: Татьяна в финале - это машина, охраняющая могилу. Могилу своей юности, своей веры, своей «дикарской» философии. Она верна не мужу, а призраку самой себя. Онегин же остается у разбитого корыта, влюбленный в блик от своего же отражения в ее ледяной броне. Пушкин, смеясь сквозь слезы (или плача сквозь смех), показывает нам трагедию абсолютной искренности, вынужденной для выживания превратиться в абсолютную театральность.

Вот и выходит, господа, что вся наша жизнь - это попытка написать письмо тому, кто его никогда не поймет.