Татьянин день

Часть первая, или Античный водевиль.

Представьте себе Рим.

Не тот парадный Рим с триумфальными арками,

а Рим будничный, деловой, где патриции с утра уже нервно потирают виски, думая о курсе сестерция, а центурионы мечтают о выходном.

И вот в этой суматошной махине живёт-поживает юная девица по имени Татиана.

Отец её - человек состоятельный и трижды консул, что в переводе на современный язык означает «уважаемый член правления». И могла бы Татиана прожить жизнь тихо и благородно: выйти замуж за бородатого сенатора с villa на Тибре, рожать ему пухленьких наследников и спорить с рабынями о качестве устриц. Но душа-то у девицы - неспокойная! Заболела она, можно сказать, духовностью. Причём в самой радикальной её форме - христианством.

И вот однажды к ним в дом являются, так сказать, «гости». Не с пирогами, а с вполне официальным визитом. Два здоровенных легионера, от которых пахнет потом, чесноком и служебным рвением.
- Гражданка Татиана, - говорит старший, сверяясь с глиняной табличкой, - имеется поручение. Вам надлежит проследовать к изваянию Аполлона и совершить там некий мелкий ритуал. Сущая безделица: щепотку ладана, два поклона, маленькое «ура» в честь божества. И свободны. Галочку мы поставим, отчётность сойдётся, и все будут довольны.

Татиана смотрит на них с кроткой, но непроницаемой улыбкой. Улыбкой, которая позже будет доводить до бешенства тысячи экзаменаторов по всему свету.
- А что, - говорит она задумчиво, - если ваш Аполлон действительно велик, то разве он нуждается в моей щепотке ладана? Давайте сделаем так: я помолюсь своему Богу, а ваше изваяние… пусть постоит за себя само. Если не развалится от зависти к моей искренности - я ваша.

Легионеры переглядываются. Логика, вроде бы, железная. С одной стороны - инструкция. С другой - философский дилемма. Решают не мудрствовать: «Гражданка, не умничайте. Идёмте. Или по-хорошему, или…» И тут Татиана возводит очи горе и начинает тихо, но очень убедительно молиться.

Что произошло далее - история темна и покрыта мраком поэтических преувеличений. Но согласно самым достоверным слухам, земля под храмом Аполлона затряслась именно в тот момент, когда легионер Флавий потянулся за своим обеденным пайком - вяленой сардиной. Раздался грохот, пыль столбом, и прекрасный Аполлон, не прошедший, видимо, проверку на сейсмоустойчивость, с глухим стоном сложился пополам, а затем и вовсе рассыпался в мелкую мраморную крошку.

Наступила мёртвая тишина. Только Флавий жалобно прошептал, глядя на свою упавшую в пыль сардину: «И зачем я её только достал…»

- Саботаж! - завопил центурион. - Использование запрещённых молитвенных технологий! Взятие божества измором! Вязать её!

Дальше - больше. Попытки власти образумить строптивицу принимали характер дурного, бесконечного цирка. Её били - а она улыбалась и говорила: «Как приятно чувствовать ваше внимание всей кожей!» Бросали в клетку ко льву, специально выписанному из провинции Африка за большие деньги. Лев, животное, впрочем, впечатлительное и, как выяснилось, склонное к созерцанию, подошёл, обнюхал её сандалию, зевнул, лёг у её ног и замурлыкал. Дрессировщик в отчаянии бил себя кулаком в лоб: «Да он у меня никогда так не делал! Он даже «служить» за кусок мяса не хотел! А тут - мурлыкает! Позор!»

Истязатели, люди простые, начали сомневаться. Один другому: «Слушай, Марк, а может, оно того не стоит? Мы её - мучаем, а она - светится. У меня от такой работы совесть просыпаться начала. Вчера даже жене цветок подарил без повода. Непорядок».

Но государственная машина, как плохо смазанная телега, не могла остановиться. Абсурд нарастал, как снежный ком. Чем изощрённее были пытки, тем нелепее они выглядели. В конце концов, уставшие от этого спектакля и, главное, полностью дискредитированные как профессионалы, палачи привели приговор в исполнение. Татиана отошла в мир иной с тем же выражением тихого, понимающего юмора на лице. Последней её мыслью, я уверен, было: «Ну что ж, сыграли. Публика, кажется, осталась в недоумении. А льву, бедняге, теперь без меня скучно будет».

Часть вторая, или Как имперская бюрократия рождает праздник.

Теперь перенесёмся, в Россию, в морозный январь 1755 года. Санкт-Петербург. Дворец. У императрицы Елизаветы Петровны лёгкий утренний кашель - не от болезни, а от вчерашних маскарадных восторгов. К ней в кабинет входит Иван Иванович Шувалов, человек с идеями и, что важнее, с влиянием.
- Матушка-государыня, - начинает он, грациозно избегая взгляда на хрустальный графин с заграничной водкой, - проект готов.
- Какой ещё проект? - императрица смотрит в окно, где метель выписывает замысловатые вензеля. - У меня и так проектов - выше головы. То академия, то балет.
- Университет, матушка! Московский! Очаг просвещения! - Шувалов расстилает перед ней бумагу. - Чтобы науки процветали, чтобы чиновники грамотные были, чтобы Ломоносов… э-э-э… не так сильно скучал по своей академии.
- А зачем его в Москву-то? — искренне недоумевает императрица. - Там же медведи по улицам, говорят, ходят.
- Так тем более! Медведя просветить - задача достойная империи! Да и потом, - здесь Шувалов делает лукавое лицо, - дата выбрана символическая.
- Какая?
- Двадцать пятое января. День ангела моей родимой матушки, Татьяны Петровны. Подарок ей, так сказать, духовный. Чтобы она знала, что её Иван не только при дворе вертится, но и о высоком помышляет.

Логика подарка «маменьке» показалась Елизавете Петровне столь человечной и понятной, что она, не вдаваясь в дальнейшие детали, начертала на указе: «Быть по сему». И добавила, уже зевая: «Только смотри, Иван Иванович, чтобы студенты слишком не бузили. А то я их… в солдаты».

А в это время в кабинете Михайло Васильевич Ломоносов, сам того не зная, уже ставший «отцом-основателем», пил чай с вареньем и с кем-то горячо спорил.
- Да как же так-то! - гремел он. - Устав писали, писали, а про самое главное забыли!
- Про что, Михайло Васильевич? - робко спрашивал его собеседник.
- Про день! Про тот единственный день в году, когда профессор должен быть для студента не грозой, а… ну, скажем, старшим товарищем по несчастью! Когда строгость должна тонуть в всеобщем милосердии! Когда наука должна праздновать саму себя не сухими речами, а… живым, искренним весельем! Эх, нет этого в уставе… Упущение!

И как в воду глядел великий помор. Святая Татьяна, измученная римскими центурионами, получила новую, не менее изнурительную почетную должность: Покровительница Всего Студенческого Роду-Племени. Отныне её лик будет соседствовать на иконах не только с секирами и львами, но и с символическими свитками, чернильницами и, как показала практика, с весьма нетривиальными последствиями.

Часть третья, или Современные мистерии в общежитии имени Всех Святых, учебный корпус «Б».

А теперь, вдохнём поглубже и шагнём в наше время. Конкретнее  в комнату 1310 знаменитого на весь город Общежития №1, что на улице Шверника, дом 19 (почтовый индекс 117449). Здесь, в атмосфере, насыщенной ароматами жареной картошки, дешёвого табака и юношеских надежд, обретаются двое: студент четвёртого курса исторического факультета Козьма Прутков-Задунайский (прозвище - Козя) и его друг, уже бывший студент философского факультета Семён Разумник-Беспутный (прозвище - Сёма).

Обстановка накалена до предела. Завтра у Кози - экзамен по источниковедению у самого Аркадия Павловича Кривощёкова, человека, чья борода внушает больше ужаса, чем все труды Карамзина.
- Козя, - говорит Сёма, развалившись на единственном пригодном для лежания кресле, - я вижу, ты на грани. Лицо у тебя, как у раннехристианского аскета на третьей неделе поста. Брось ты это дело. Сегодня - день святой Татьяны. День всеобщей амнистии для мозгов и совести.
- Что ты мне проповедуешь! - стонет Козя, в отчаянии хватая себя за волосы. - Я тут сижу, пытаюсь понять, чем летопись Нестора отличается от «Повести временных лет», а у меня в голове - одна каша! Татьяна, говоришь? Да какая она мне Татьяна? Она в Риме мучилась, а я тут… я тут в тысячу раз больше мучаюсь! Меня Кривощёков живым не оставит!

Сёма поднимается с кресла с видом мага и чародея.
- Ты мыслишь узко, друг. Связь - метафизическая! Она - прошла через всё. А ты чего боишься? Одного экзамена? Да мы сейчас ритуал проведём! Древний, студенческий, как завет Ломоносова!

Он подходит к заледенелому окну, с трудом отдирает его от рамы. В комнату врывается струя морозного воздуха, пахнущего снегом и далёкой шаурмой.
- Дай сюда свою зачётку, - командует Сёма.
Козя, покорный, как агнец, протягивает потрёпанную книжечку. Сёма торжественно раскрывает её на чистой странице, высовывается в чёрный как смоль зимний вечер и, потрясая зачёткой, как древним свитком, начинает нараспев:

- О, великая Татьяна, римская страдалица и наша общажная заступница! Узри сие чадо науки, погрязшее в сомнениях! Не дай ему пасть от руки Кривощёкова, сего нового римского палача в очках и с конспектами! Пошли ему халяву небесную, вдохновение минутное и память хоть на один час! А мы тебе… мы тебе… - он оглядывается по комнате, - мы тебе шоколадку «Алёнка» купим! Самую большую! И в храм отнесём! Или… или прямо здесь съедим в твою честь! Аминь!

В этот момент порыв ветра вырывает из рук Сёмы зачётку. Та, описав в воздухе элегантную петлю, приземляется прямо в сугроб под окном. Наступает мертвая тишина. Козя смотрит на друга глазами, полными ужаса и обречённого восхищения.
- Ты… ты что наделал?! Это же моя жизнь! Моя судьба! Она там, в сугробе!
- Спокойно! - философски изрекает Сёма, уже закуривая. - Это и есть знак. Жизнь твоя теперь - чиста, как белый лист. Вернее, как чистый снег. Идём доставать. А потом - праздновать. Ритуал завершён. Татьяна приняла жертву.

А в это самое время в своей профессорской квартире, среди гор книг и пыльных бюстов античных философов, сидит сам Аркадий Павлович Кривощёков. Он наливает в стопочку коньяк «три звезды», пригубливает и смотрит на портрет Шувалова, висящий над письменным столом.
- Иван Иванович, - бормочет он, - милейший вы наш основатель… Что же вы, батенька, натворили-то? Вы думали - храм науки построите. А вышла… вселенская коммуналка. Где святые девы вынуждены покровительствовать тем, кто в ночь перед экзаменом учит то, что должно было учить полгода. Где главный педагогический приём - это запугивание, а главная студенческая доблесть - это искусство списывания. Где мы, преподаватели, - те же римские легионеры, пытающиеся заставить этих вечных Татьян принести жертву нашему идолу - «Системе Знаний». И они, знаешь ли, Иван Иванович, они тоже иногда молятся своему Богу… Богу Веселья, Беззаботности и Надежды на Чудо. И их идолы - наши строгие билеты - тоже иногда, чёрт побери, разваливаются в прах от одной такой искренней, отчаянной молитвы… Выпьем же, Иван Иванович. За них. И за нас. И за эту вечную, дурацкую, прекрасную кашу под названием Просвещение.

И где-то там, в высших сферах, давно уже канонизированная Татьяна Римская, покровительница студентов, смотрит на это всё и тихо-тихо смеётся. Потому что знает простую истину: самое нелепое, самое абсурдное и самое живучее на свете - это человеческое упрямство. Упрямство в вере, в желании знать и в стремлении праздновать жизнь даже среди льдов, сессий и вечных вопросов без ответов.

 Остаётся лишь констатировать: с праздником вас! С Днём студента. Или с именинами. Смотря по тому, кем вы в этой вечной пьесе являетесь - мучеником, легионером, львом или просто зрителем в уютном кресле.