Лесков. Левша

Николай Семёнович Лесков родился 16 февраля 1831 год

Сказ о тульском Левше, или куда скачет стальная блоха.

Ах, господа, какая благодать жить в эпоху, когда государь-император, подобно заезжему купчине на ярмарке, колесит по заграницам, собирая диковинки! «Ах, – говорит, – какие у них паровозы! Ах, – говорит, – какие у них парламенты!.. Нет, дайте-ка я лучше блоху куплю. Стальную. Которая танцует. Для коллекции».

И купил. Привез. Показывал сановникам, довольный, как слон новым мячиком.
– Смотрите, – тыкал пальцем в стеклянный футляр, – европейское чудо! Наша, русская, так скакать не сможет. У нашей, знаете ли, душа широкая, прыжки непредсказуемые. А эта – технологична, как часы. Заведите – и пошла плясать гопака под «Боже, царя храни».

Государь скончался, что поделать – смерть, она даже для монархов билет покупает без очереди. На престол взошёл Николай Павлович, мужчина с профилем, которым хоть гвозди вбивай, и с идеями, которыми – хоть империю расширяй. Увидел блоху.
– Что это за безобразие? – прогремел он, и даже блоха на мгновение остановилась. – Англичане нас обскакали? В прямом смысле? Нет, братцы, это не дело. Где наши-то? Где тульские Кулибины, которые и на игольном ушке «Отче наш» выгравировать могут, ежели водочкой согреются?

Царю нужно доказать величие. Чиновникам – угодить. Мастерам – чтобы их не высекли. А блохе… бедной блохе вообще ничего не нужно, она ж железная.

В Тулу отправляется фельдъегерь с грозным видом и блохой в шкатулке. Собрал троих лучших, включая того самого левшу, что все делал левой рукой, отчего и на мир смотрел криво, будто всё время видел скрытую от других нелепицу.
– Задание государственной важности! – прошипел чиновник, озираясь. – Удивить надо! Чтоб ахнули! Чтоб у них, у западников, усы от зависти отвалились!
– А что делать-то? – спросил Левша, щуря здоровый глаз.
– Догадайтесь сами! – гаркнул посланец. – Вы ж мастера! Вы ж с Лихвинского уезда! У вас там в каждой избушечке по гению на полатях спит.

И они исчезли. Заперлись в избе Левши. Два недели оттуда доносились лишь странные звуки: стук, скрежет, а порой – громкое пение о «Сашке, разорившем кабак». Город замер в недоумении. Чиновник, присланный наблюдать, поседел и начал шептать: «Сбежали… Подкупили их агенты Пальмерстона… Я пропал… В Сибири, братцы, снег, говорят, холодный!»

А в избе происходил диалог, достойный платоновского «симпосиона»:
– Левша, а может, хватит? – робко спросил один мастер, рассматривая блошиную лапку в микроскоп, сделанный из бутылки и двух стёклышек.
– Нет, браток, – мрачно отвечал левша, вгоняя подковку размером с пылинку. – Они там, в Питере, думают, что мы, тульские, только самовары лудить умеем. А мы им душу в эту железяку вложим! Чтоб не скакала она у них бестолково, а чтоб каждый прыжок – со смыслом! С подковкой! С русским размахом!
– Да она ж теперь скакать не будет!
– А кому она нужна, прыгающая? От прыжков этих один беспорядок. Красота – вот что главное! Невидимая глазу, но от того – ещё более ценная красота! Как совесть у чиновника.

Когда их выломали, они вышли, тихие, гордые, с лицом Микеланджело, представившего миру Давида. Блоху – на бархатную подушечку.
– Ну? – спросил Николай Павлович, водя на неё лорнетом. – Где ваше «превосходство»? Лежит себе, как лежала.
Тут подскочил придворный, что посмотрел в микроскоп и чуть не слёг с аристократической икоты.
– Ваше Величество! Да они её… они её подковали! Каждую лапку! На каждой подковке – гвоздики! И на каждом гвоздике… клеймо мастера! Микроскопическое, но разборчивое: «Левша. Тула. Не пей много».

Настал момент триумфа. Левшу, упаковав в парадный кафтан, отправили в Англию – хвастаться. Англичане, люди практичные, осмотрели блоху, осмотрели левшу.
– Мистер Левша, – сказал ихний учёный, лысый, как колено. – Это гениально. И абсолютно бесполезно. Зачем?
– Чтоб красиво было, – упёрся левша.
– Мы вам платим тысячу фунтов в месяц. Остаётесь?
– Не могу, – вздохнул Левша. – У меня там дома квас недопитый остался. Да и тоска возьмёт.
– По чему? По родине?
– По абсурду, милачок. Тут у вас всё логично. А у нас – душа. Она, знаете, как эта подкованная блоха: вроде есть, а не видно. И от того ещё ценнее.

Обратная дорога стала фарсом в духе греческой трагедии, но с водкой. Левша и английский шкипёр, которого он звал «Полмордой», соревновались, кто кого перепьёт, на предмет «чья страна душевнее». Допились до того, что Левша, уже в Кронштадте, свалился с трапа, крича: «Не чистите ружья кирпичом! Они от этого… икают!»

А дальше – кульминация абсурда. Больной, без «туграмента» (документа), в рваном кафтане гения, он попал в «холерный барачный ужас». Вместо врача – фельдшер, который считал, что кровь пускать – это панацея от всего, от ангины до тоски по родине. Вместо койки – гнилая солома. Вместо признания – бред умирающего.
– Скажите государю… кирпичом не надо… – шептал он фельдшеру.
– Ладно, ладно, – отвечал тот, занося ланцет. – Всем скажу. И про кирпич, и про известь. Спи уже.

И умер. А «секрет» о том, что от кирпича стволы портятся, так и остался висеть в воздухе, густом от равнодушия. Блоху убрали в музей. Чиновники получили ордена «за успешную демонстрацию русского мастерства за рубежом». Англичане – тему для анекдотов о «загадочной русской душе».

И главное, никакой морали! Обыкновенный жизненный уклад. Талант рождается в дыму тульских кузниц, сияет блеском микроскопических подков на глазах у изумлённой Европы и тихо гаснет в бесплатной палате для неимущих, потому что система, которую он пытался прославить, слишком занята… да чем она занята? А вот тем и занята, чтобы рассматривать в микроскоп невидимые подковы и восхищаться собственным патриотизмом. И скачет эта стальная блоха по бархатным подушечкам истории, звеня своими диковинными подковками, и никто не слышит, потому что звук слишком тонкий для уха, привыкшего к грому пушек и ропоту толпы.

Вот такой, понимаете ли, анекдот.