Параллельная реальность

 Нечего жрать - все рассасываются поближе к земле и махновщина расцветает

Т

о, что коллективизм русских вынужденный хорошо показал подвальный коммунизм(с) в Мариуполе, когда незнакомые люди, обьединенные общей бедой собрались вместе, принесли с собой последнее, что было и делились друг с другом. Т.е., где то на подкорке коллективизм русских жив, как то теплится, не совсем его поборол индивидуализм. Однако, полагаю, что те люди, которые делились в подвалах друг с другом последним, вряд ли сохранили то знакомство...

Для сравнения, напомню трагическую историю членов сообщества, полностью поглощенного индивидуализмом.

  Катастрофа Медузы

2 июля 1816 года        на отмели Арген, недалеко от африканского берега потерпел крушение фрегат «Медуза». Для эвакуации пассажиров планировалось задействовать лодки фрегата, для чего понадобилось бы сделать два рейса. Предполагалось построить плот, чтобы перенести на него груз с корабля и тем самым способствовать снятию судна с мели. Плот длиной 20 и шириной 7 метров был построен под наблюдением географа Александра Корреара. Тем временем начал усиливаться ветер, а в корпусе корабля образовалась трещина. Считая, что судно может разломиться, пассажиры и экипаж запаниковали, и капитан принял решение немедленно покинуть корабль. Семнадцать человек остались на фрегате, 147 человек перешло на плот. На перегруженном плоту было мало провианта и никаких средств управления и навигации.

В условиях предштормовой погоды команда на лодках скоро осознала, что буксировать тяжёлый плот практически невозможно; опасаясь, что пассажиры на плоту начнут в панике перебираться на лодки, люди в лодках обрезали буксировочные канаты и направились к берегу^[1]. Все спасшиеся на лодках, включая капитана и губернатора, добрались до берега по отдельности.

Положение на плоту, оставленном на произвол судьбы, обернулось катастрофой. Выжившие разделились на противоборствующие группы — офицеры и пассажиры с одной стороны, и моряки и солдаты — с другой. В первую же ночь дрейфа 20 человек были убиты или покончили жизнь самоубийством. Во время шторма десятки людей погибли в борьбе за наиболее безопасное место в центре у мачты, где хранились скудные запасы провизии и воды, либо были смыты волной за борт. На четвёртый день в живых остались только 67 человек, многие из них, мучимые голодом, стали поедать трупы умерших. На восьмой день 15 наиболее сильных выживших выбросили за борт слабых и раненых, а потом — и всё оружие, чтобы не перебить друг друга^[1]. Подробности плавания потрясли современное общество. Капитан фрегата, Гюго Дюрой де Шомарей, бывший эмигрант, на которого возлагалась бо́льшая часть вины в гибели пассажиров плота, был назначен по протекции (впоследствии он был осуждён, получил условный срок, но общественности об этом не сообщалось)^[1]. Оппозиция обвинила в случившемся правительство. Морское министерство, стремясь замять скандал, пыталось воспрепятствовать появлению информации о катастрофе в печати^[2].

А вот другая история.

   Дрейф баржи «Т-36».  Из вики без корректуры.

Предыстория

На острове Итуруп баржи, включая «Т-36», использовались в хозяйственных целях — в основном для разгрузки судов, которым малая глубина и каменистое дно не позволяли подойти к берегу^[4]. В небольшом кубрике^{[прим. 3]} в кормовой части баржи^[11] имелись четыре койки, стояла небольшая печка, на которой можно было готовить еду, и располагалась переносная радиостанция^[9].

Экипаж баржи «Т-36» состоял из четырёх военнослужащих военно-строительных частей СССР. Старшиной баржи был 21-летний младший сержант Асхат Зиганшин, прошедший после призыва в армию восьмимесячную подготовку к вождению маломерных судов в южносахалинской школе старшин-рулевых^[5]. В состав экипажа также входили два окончивших учебное подразделение моториста — 20-летние рядовые Анатолий Крючковский и Филипп Поплавский — и служивший первый год рядовой Иван Федотов^{[прим. 4]} (остальные трое служили по второму году)^[5]. Федотов был прикомандирован к экипажу 4 января 1960 года на замену заболевшему рядовому Василенко^[15]; по другой версии он заменил рядового Василия Душкина^[16], отравившегося угарным газом от печки^{[9][неавторитетный источник]}. Федотов единственный из членов экипажа был женат, его жена ожидала рождения ребёнка в феврале^[12]. Экипаж фактически жил на барже^{[17][прим. 5]} и покидал её, например, чтобы сходить по очереди в баню или в красный уголок^[20][21]. Поскольку военнослужащие числились в штате гарнизона острова, они имели «сухопутные» звания и военную форму^[4]. К «Т-36» был также приписан радист Анатолий Лелетин, но за несколько дней до 17 января 1960 года он попал в госпиталь^{[22][23][прим. 6]}.

В декабре 1959 года почти все работавшие в заливе Касатка самоходные баржи были вытащены на берег, чтобы переждать зимний период сильных штормов и провести плановые ремонтные работы. На плаву оставалась только «Т-97» под командованием младшего сержанта Петра Троцюка, в ожидании последнего судна, прибытие которого задерживалось^{[прим. 7]}. После Нового года^{[прим. 8]} командование распорядилось вновь спустить на воду «Т-36», чтобы с её помощью ускорить разгрузку ожидаемого судна^[26]. Десятидневный неприкосновенный запас продуктов был снят с «Т-36» во время пребывания её на берегу и не возвращён на судно при спуске на воду^{[27][прим. 9]}. В течение двух дней «Т-36» занималась буксировкой с рейда к берегу бревенчатых сплоток, затем 15 января встала у пирса на профилактический ремонт^[28][29]. В тот же день Зиганшин получил для своего экипажа трёхдневный паёк^[30]. Закончив ремонт и уборку судна 16 января, команда сходила в баню, свободные от вахты Федотов и Поплавский посетили киносеанс в красном уголке^[31][32][26]. К вечеру 16 января ухудшилась погода: усилились ветер и волнение, пошёл мокрый снег. На ночь «Т-36» была пришвартована к бочке на рейде, а к «Т-36» бок-о-бок пришвартовалась «Т-97»^[20][33][22].

Борьба со штормом

Шторм начался после полуночи 17 января^[34]. В 8:30 утра он оборвал трос, соединявший «Т-36» с «Т-97» — последнюю стало относить на середину бухты. Её экипажу всё же удалось вернуться и закрепиться капроновым канатом к корме «Т-36». Шторм усиливался^[22]. Вскоре, не выдержав натиска стихии, лопнул трос, соединявший связку барж с бочкой. Чтобы избежать взаимных соударений, экипажи расцепили баржи, обрубив канат^[5]. Зиганшин отправил на берег по радио сообщение о срыве со швартовки^[35]. Подобное случалось и раньше, поэтому экипаж действовал, как обычно — запустил оба двигателя баржи^[4], чтобы отойти от берега и не разбиться о прибрежные скалы. Однако бросить якорь на удалении от берега не удалось (по воспоминаниям Крючковского, «думали отдать якорную цепь — а она вся замёрзла… нечем её отрубать»^[36]), поэтому были просто остановлены двигатели. Когда через 45—50 минут баржу снова стало прибивать к берегу, двигатели вновь были запущены — так повторялось несколько раз^[7]. Борьба со стихией продолжалась более десяти часов.

Берег был виден плохо, заряды снега чередовались с дождём. Неожиданно для экипажа, в полдень 17 января, ветер изменил направление — над Итурупом прошёл центр циклона — и вместо того, чтобы прибивать баржу к берегу, стал стремиться снести её в открытый океан^[37].

По словам Зиганшина, после сообщения о срыве со швартовки он получил указание выходить на связь с берегом каждые 15 минут, однако со связью возникли проблемы: вторую и последнюю радиограмму ему удалось передать около 15 часов, после чего связь прервалась^[35]. Согласно некоторым источникам, вышел из строя только передатчик, из-за чего на барже слышали позывные береговой станции, но ответить не могли^[38]. Причиной неисправности рации Крючковский впоследствии считал несколько сильных толчков, которым она подверглась из-за шторма^[12]. По другой версии проблемы со связью возникли из-за оборванного штормом антенного кабеля^[39][40].

Оценив ситуацию, Зиганшин посчитал необходимым выброситься на берег, но при первой попытке это сделать баржа столкнулась со скалой и получила пробоину — вода стала затапливать машинное отделение. При следующей попытке, около 22 часов, закончилось топливо и двигатели заглохли^[41][42]. Штормовой ветер понёс потерявшую ход баржу в открытый океан^[42]. Пробоину в машинном отделении экипаж смог частично залатать, прижав к ней доску с помощью домкрата^[5][9]. Экипаж баржи «Т-97» оказался удачливее — им удалось благополучно выброситься на берег^[43].

На берегу было известно о борьбе баржи со стихией, однако больше сообщений с баржи не поступало. Была создана оперативная группа по руководству поисками^[34][44]. Несмотря на штормовую погоду, поиск осуществлял вышедший в море сторожевой корабль пограничных войск^[45], а c улучшением погодных условий для поиска была задействована авиация^[34][46][4]. Для обследования берега была отправлена группа из пятнадцати солдат^[34]. Обнаруженные ими обломки (по словам Зиганшина, «на берег Итурупа выбросило спасательный круг с нашей баржи и разбитый ящик из-под угля с бортовым номером „Т-36“»^[9]) дали основание полагать, что баржа затонула, а экипаж погиб. По окончании всех поисковых операций родным были отправлены извещения о сыновьях, пропавших без вести^{[47][4][48][прим. 10]}.

Дрейф

Зиганшин впервые за два дня записал в судовой журнал➤ подробности обстоятельств случившегося^[50]. Из найденной в кубрике газеты (в заметке была приведена и карта)^{[51][прим. 11]} экипаж узнал, что район океана, в который, по их оценкам, течение и ветер несли баржу, закрывался для судоходства и полётов авиации на период с 15 января по 15 февраля в связи с испытаниями межконтинентальных баллистических ракет^{[56][57][прим. 12]}. Исходя из этого, Зиганшин предположил, что «до начала марта их искать не будут», и принял решение об экономии продуктов и воды^{[60][9][52][прим. 13]}. Тем не менее «на всякий случай» в рубке было организовано круглосуточное дежурство^[49].

На второй день дрейфа экипаж провёл «инвентаризацию». В наличии имелись: примерно два ведра картофеля^[62][60], буханка хлеба, полтора килограмма свиного жира, полторы банки свиной тушёнки^[7], остаток воды в чайнике (двухвёдерный бачок с питьевой водой опрокинуло во время шторма^[4][63]), около килограмма пшена с горохом, пачка чая и кофе и примерно полсотни спичек^[64]. Хранившийся возле дизелей — в тепле^[4] — картофель в шторм рассыпался по полу и оказался пропитанным дизельным топливом^[4][60]. Значительное количество пресной воды — свыше 120 литров^[49] — имелось в системе охлаждения двигателей баржи — ржавой, но пригодной для питья^[4][65]. Чтобы растянуть запас этой воды как можно дольше, дрейфующие собирали дождевую^[21]: расстилали на палубе простыни, а когда те под дождём намокали — отжимали из них воду^{[4][прим. 14]}.

В тот же день, 18 января, во время затишья Зиганшину удалось подняться на рубку и починить порванную штормом антенну, после чего «рация работала, как обычно». Однако сигналов советских радиостанций на барже не услышали, хотя подолгу оставляли приёмник включённым. Через некоторое время (по Зиганшину, примерно через неделю^[69], по Федотову — в конце февраля^[70]) удалось принять несколько передач на иностранном языке, по-видимому на японском. В дальнейшем у радиостанции сели аккумуляторы, и радиосвязь окончательно прекратилась^[23].

В качестве топлива для печки солдаты первоначально использовали доски от ящиков, пробковые спасательные пояса^[71][72], спасательный круг, тряпки, обрывки бумаги^[73], ветошь, доски от двух коек^[4].

Несмотря на решение об экономии продуктов, Зиганшин убедил товарищей, что нельзя резко переходить на скудный рацион, так как можно сразу ослабнуть. Поначалу в день на каждого приходилось три картофелины, две ложки крупы и две ложки свиной тушёнки, но вскоре рацион сократился до одной картофелины и одной ложки крупы на человека^[73]. 27 января экипаж отметил день рождения Крючковского удвоенной нормой — по две картофелины и по две ложки крупы на человека. В качестве подарка было решено преподнести имениннику ещё одну порцию воды, но уговорить его принять такой подарок не удалось, и вода была поделена на всех четверых^[30][74].

Течение и ветер относили баржу на юго-восток. Выйдя из Курильского течения, она была подхвачена одной из ветвей течения Куросио, что ещё более ускоряло удаление от берега^[71]. Через несколько дней после начала дрейфа баржа попала во второй шторм^[70]. Первые две недели экипажу приходилось всё время откачивать и вычерпывать воду из трюма, так как баржу постоянно затапливало^{[48][9][прим. 15]}. Чтобы сохранять плавучесть баржи, также требовалось скалывать намерзающий лед с лееров, с бортов и рубки^[76]. Свободное время проходило за чтением книг, оказавшихся у Федотова. Поплавский играл на старой гармошке^[7], оставшейся от предыдущего экипажа^[5]. Вслух читали роман Джека Лондона «Мартин Иден»^[70][77]. По воспоминаниям Зиганшина: «Спорили о том, почему Мартину Идену не удалось найти другого выхода, кроме самоубийства»^[78].

Через 15 дней закончились мясные консервы и остался только картофель^[79], из которого каждый день варили «суп». Затем стали готовить «суп» раз в двое суток — одна картофелина и ложка свиного жира на четверых. Описывая период середины февраля, Федотов отмечает: «Вечерами мы с надеждой рассматривали обрывок газеты с оттиском карты района, где проходили испытания баллистической ракеты. Нас не оставляла мысль, что корабли, возвращавшиеся из района испытаний, заметят нас»^[80][81].

К началу февраля легкодоступные горючие материалы на барже закончились, и дрейфующие стали изыскивать возможности дальнейшего поддержания огня^[82]. В предположении, что в топливных баках, крышки которых находились в залитом водой трюме баржи, оставалось какое-то количество топлива, экипаж за несколько дней смог при помощи помпы и подручных средств осушить трюм. Однако их ждало разочарование: в баки попала вода^[83]. Тогда в дело пошли кранцы — автомобильные покрышки, которые были прикованы цепями к бортам баржи^[84][85]: их вытаскивали на палубу и кухонным ножом отпиливали куски, которые бросали в печку — одной покрышки хватало на неделю^[4]. Разделка очередной покрышки не приспособленным для этого ножом, который приходилось постоянно подтачивать напильником^[86], занимала много времени и труда — «за несколько часов нож углублялся в покрышку на два сантиметра» — и стала главным занятием всего экипажа^[87].

День Советской армии (23 февраля) прошёл без «супа» — праздник отметили, выкурив последний табак, а последняя картофелина была съедена 24 февраля^[88]. Скудные запасы еды удалось растянуть на 37 дней^[49]. Затем в пищу пошло всё, что хотя бы отдалённо напоминало съестное — кожаные ремни, нижние (кожаные) части кирзовых сапог, хозяйственный веник из побегов бамбука, мыло, зубной порошок^[4] (по другим источникам — зубная паста^[48]). Кружочки кожи были обнаружены под клавишами гармошки^[48][9] — как шутили дрейфующие, «мясо первого сорта: без гуталина»^[5]. Подобной кожей были оклеены и картонные меха гармошки^[4]. По воспоминаниям Зиганшина:

Мы его [кожаный ремень] порезали в лапшу и стали варить из него «суп». Потом сварили ремешок от рации. Стали искать, что ещё у нас есть кожаного. Обнаружили несколько пар кирзовых сапог. Но кирзу так просто не съешь, слишком жёсткая. Варили их в океанской воде, чтобы выварился гуталин, потом резали на кусочки, бросали в печку, где они превращались в нечто похожее на древесный уголь, и это ели^[21].

Письмо родителям Асхата Зиганшина с сообщением о его пропаже без вести, датированное 9 марта 1960 г.

Прежде чем есть кожу от кирзовых сапог всем, Зиганшин решил испытать эту «еду» на себе: «Я съем её первый, и если через сутки не заболею, значит, её можно есть и вам. Вот так»^[89].

В редкие дни, когда океан утихал, дрейфующие пытались ловить рыбу — распустили капроновый канат и сплели из его нитей леску, выточили рыболовный крючок из гвоздя и блесну из консервной банки^[77][4], — но эти попытки оказались безуспешными^[9]. Попытка загарпунить при помощи багра проплывающую акулу — «метра два», «к самому борту подходила» — также не увенчалась успехом^[90][91].

Днём 2 марта дрейфующие заметили первый проходящий корабль, но попытки привлечь его внимание казались безрезультатными. Второй корабль был замечен ночью 6 марта — солдаты подавали сигналы клотиковым огнём и ручной сиреной, но вновь безуспешно^[92].

4 марта^{[прим. 16]} дрейфующим удалось выловить в волнах стеклянный шар-поплавок от японских рыболовных сетей. К нему они прикрепили гильзу с запиской о происшествии и сделанный ими из куска холста флаг ВМФ СССР, и отпустили поплавок в море^[93][94][95].

В последние дни дрейфа истощённые солдаты сшили из одеял своеобразный мешок и спали в нём все вместе, согревая друг друга теплом своих тел^[4][12]; их стали одолевать слуховые галлюцинации^[48]. По воспоминаниям Крючковского, обессиленные солдаты стали договариваться, чтобы почувствовавший полное исчерпание сил сказал об этом остальным, обеспечивая возможность попрощаться; а последний оставшийся в живых записал бы на видном месте баржи их имена. Разговор об этом был пресечён Зиганшиным, старавшимся поддерживать уверенность в благополучном исходе дрейфа^[97][4][12].

7 марта примерно в 2 часа дня дрейфующие увидели третье судно, но и оно прошло мимо^[98].

Всего дрейф продолжался 49 дней^[10][99][60] — Зиганшин до последнего момента вёл бортжурнал^[49], у него были часы с календарём^[9]. Кроме того, по словам Крючковского, «чтобы не потерять счёт времени, мы записывали дни на стенке»^{[12][прим. 17]}➤. На всём протяжении дрейфа температура окружающего воздуха была в пределах от 0 до 7 градусов Цельсия^[101]; погода была спокойной на протяжении всего пяти дней из 49^[102].

На протяжении дрейфа Зиганшин вёл судовой журнал: записывал настроение экипажа, кто чем занимается. Потом писать стал реже, поскольку ничего нового не происходило. «Спасли нас 7 марта, а не 8-го, как мы решили: просчитались на сутки, позабыв, что год високосный и в феврале 29 дней», — рассказывал он впоследствии^[9]. В последний день Зиганшин сделал запись о появлении самолётов и вертолётов, однако, о чём он с сожалением вспоминал позже, бортжурнал баржи при эвакуации был забыт в рубке^[49].

Спасение

Спасённый Иван Федотов пьёт кофе

7 марта^{[прим. 18]} 1960 года около 3 часов дня^{[7][103][прим. 19]} баржа была обнаружена патрульным самолётом американского авианосца «Кирсардж», направлявшегося из Йокосуки в Сан-Франциско. В момент обнаружения баржа находилась на отдалении около 15 морских миль (28 км)^[75] от авианосца по левому борту от него с курсовым углом 33°. Спустя две минуты после принятия сообщения об обнаружении баржи авианосец, следовавший на тот момент курсом 83°, изменил курс по направлению к месту обнаружения^[104]. В разных источниках место обнаружения характеризуется как находившееся на расстоянии примерно 900 морских миль (1700 км) от острова Итуруп^{[прим. 20]}, 720 морских миль (1300 км) от острова Маркус^[105] и 1000 морских миль (1900 км) от атолла Мидуэй^[75][106]. К этому времени у дрейфующих оставалось всего три спички^{[49][прим. 21]}.

Спасённые Крючковский, Поплавский, Зиганшин

Согласно воспоминаниям Федотова, два самолёта (которыми, как выяснилось впоследствии, управляли американские пилоты Глен Конрад^{[прим. 22]} и Дэвид Мерикл^{[прим. 23]} сделали над баржей круг и улетели, а через некоторое время появились два вертолёта^[108]. По словам капитана авианосца, замеченные на барже люди стояли, прислонившись к надпалубному строению^[10].

Первым на борт авианосца был доставлен Зиганшин^{[49][прим. 24]} — экипаж изначально не имел намерения покидать баржу, и Асхат, как старший по званию, планировал провести переговоры с американцами, попросить «запас горючего, воды, еды, карту», и возвращаться домой «своим ходом»^[12]. Однако об этом не могло быть и речи: военнослужащие были в состоянии крайнего истощения и находились на грани жизни и смерти. Получив от американцев заверения, что «баржу заберёт другое судно»^{[прим. 25]}, Зиганшин успокоился. Затем на борт авианосца были доставлены и остальные^[5][9][110], при этом бортжурнал➤ был забыт на барже: по словам Крючковского, командира в тот момент больше волновало, что на барже осталось три стакана собранной дождевой воды^[12].

Филиппу Поплавскому первый раз после спасения делают стрижку

Асхата Зиганшина первый раз бреют после спасения

Спасённым предложили бульон, белый хлеб и кофе^[75]. Американцев поразило, что солдаты в таком состоянии сохранили человеческий облик и самодисциплину — когда им предложили еду, они не набрасывались на неё, а спокойно передавали тарелку товарищам^[21]. Все четверо ели понемногу, понимая, что от большей порции могут умереть, как случалось с людьми, пережившими длительный голод — по словам Зиганшина, он приобрёл этот опыт в детстве, во время войны^[49][21]. После еды спасённых повели в душевую — там Зиганшин потерял сознание и очнулся уже на койке в лазарете^[49].

По наблюдениям главного врача авианосца Фредерика Беквита, солдаты потеряли в весе от 30 до 35 фунтов (14—16 кг) каждый^[113][114] (по другим сведениям — от 35 до 40 фунтов^[75][10]). Крючковский вспоминал впоследствии: «Когда меня взвешивали, смотрю: что-то весы показывают ещё больше, чем я весил раньше. А шкала-то на них в фунтах»^[4]. 13 марта все четверо были переведены из лазарета авианосца в две каюты^[79]. Питаясь пять раз в день, они за неделю прибавили в весе примерно по 7 фунтов.........

Это принципиально разное устройство жизни, разные ценности, разная цена человеческой жизни. В первом случае, это уголовный принцип "Умри ты сегодня, а я завтра", во втором случае евангельское «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» и меж ними пропасть...

Идеология, блджад!