Александр Иванов

Александр Александрович Иванов  09.12. 1936 

Пародист Дон Кихот.

Представь себе картину: Москва, 1936 год. На свет является младенец, которому суждено было не слагать оды социалистическому строю, а разбирать его на винтики иронии. Александр Александрович Иванов - человек, который сделал пародию не баловством, а дубиной. Дубиной, которой он лупил по глупости, пошлости и напыщенной графоманской спеси.

Дон Кихот в мире советской литературы. Высокий, худой и неизменной трубкой. Только сражался он не с ветряными мельницами, а с ветряными, пустыми смыслами, которые плодили поэты-номенклатурщики и графоманы от соцреализма. Он был профессиональным насмешником в системе, где сарказм приравнивался к инакомыслию. Первым в СССР назвал себя поэтом-пародистом - вот это заявка! Это как в царские времена назвать себя профессиональным цареубийцей.

Преподавал черчение. Скажите, что может быть ироничнее? Чертежник душ человеческих. Он учил студентов выводить ровные линии, а в душе сам чертил кривые зеркала, в которых потом являло миру свое уродство все поэтическое цеху.

А потом пришла слава. Не та, сладкая, от которой тошнит, а та, от которой просыпаются. «Вокруг смеха». Он стал телевизионным лицом, вернее, телевизионной маской, за которой скрывался один из самых ядовитых и проницательных умов эпохи. Его бархатный бас и невозмутимость доводили абсурд в его пародиях до точки кипения. Он был судьей на самом веселом процессе в мире, где подсудимые - маститые поэты - даже не подозревали, что их уже казнили смехом.

Но всякая комедия, заходя за кулисы, оборачивается трагедией. Его личный архив, его «в стол», его неизданные, возможно, самые горькие и личные стихи - бесследно исчезли. Пропали. Как будто их и не было. Вот она, высшая форма абсурда: человек, всю жизнь боровшийся с ветряными мельницами слов, в итоге был поглощен молчанием.

Он боролся с зеленым змием. Боролся, как умел. И проиграл. Инфаркт в 59 лет, в Москве, в июне 1996-го. Последний выдох сатирика в стране, которая уже не понимала, над чем смеяться. Он ушел, оставив после себя лишь эхо хохота да тонну испуганных и злых рифм.

Его пародии - это не просто стеб. Это филологический терроризм. Он брал уродливую строчку, сажал ее в аквариум с дистиллированной иронией и наблюдал, как она там извивается. Вот лишь несколько образцов его «вооружения».

Пародия на Валентина Сидорова («Высокий звон»). Иванов взял поэтический штамп и довел его до логического абсурда, уродую слова, чтобы показать, как уродуют язык.

В худой котомк поклав ржаное хлебо,
Я ухожу туда, где птичья звон.
И вижу над собою синий небо,
Косматый облак и высокий крон.
...
И я шепчу дрожащие губами:
«Велик могучим русский языка!»

Здесь всё: и гипербола (искажение слов до состояния «хлебо» и «облак»), и сарказм (финальная «хвала» русскому языку), и провокация. Он показывал: если вы пишете так, будто язык вам не родной, - вот вам и результат.

Пародия на Николая Доризо («Он может, но...»). Это уже чистый театр абсурда. Иванов разыгрывает целую пьесу о Дантесе, который не прочь пристрелить не Пушкина, а самого Доризо, но боится, что его забудут.

Санкт-Петербург взволнован очень.
Разгул царизма. Мрак и тлен.
Печален, хмур и озобочен
Барон Луи де Геккерен.

Он молвит сыну осторожно:
- Зачем нам Пушкин? Видит бог,
Стреляться с кем угодно можно,
Ты в Доризо стрельни, Сынок!

... Дантес взирает на него:
- Могу и в Доризо, конечно,
Конечно, Какая разница, В кого...

Но вдруг Лицо его скривилось,
И прошептал он Как во сне:
- Но кто тогда, Скажи на милость,

Хоть словом Вспомнит обо мне?!..

Это высший пилотаж троллинга и иронии. (Это сегодня у нас становится национальным видом спорта) А вот тогда...Он не просто высмеивает стиль, он высмеивает самопрезентацию поэта, его вечную жажду славы, даже посмертной. Дантес здесь - просто марионетка в руках насмешника Иванова.

Пародия на Владимира Цыбина («Лирика с изюминкой»). Фирменный прием Иванова - доведение до абсурда суффиксов, этих «лапшиных» и «изюминок», которыми перегружали стихи.

Ты вся была с какой-то чертовщинкой,
с пленительной смешинкой на губах,
с доверчинкой до всхлипинки, с хитринкой,
с призывной загогулинкой в ногах.
...
когда же до брусничинок добрался,
взыграли враз все чувствинки мои.

На Римму Казакову («Разговор»). Берем высокую тему - любовь, и обнажаем ее до примитивного бытового жеста.

Бесконечными веками -
есть на то причина -
разговаривал руками
любящий мужчина.

...
Разговор влюбленным, к счастью,
противопоказан.

А потом горела лампа,
молча мы курили,
молча думали: «И ладно,
и поговорили...»

Ирония здесь в том, что, избавив любовь от пафоса, он делает ее только человечнее. Это троллинг во имя добра.

Его смерть - это его последняя, неумышленная пародия. На саму жизнь. Человек, который заставлял смеяться миллионы, умер от тоски. Он уехал в Испанию, но ненадолго вернулся в Москву-1996, на митинг в поддержку Ельцина. Вернулся в страну, которая уже не его, в мир, где его оружие - отточенная фраза - стало никому не нужным.

Он был провокатором от рождения до последнего вздоха. Он оставил нам не уютный юмор, а горький, как полынь, смех сквозь слезы. Смех Дон Кихота, который так и не смог смириться с тем, что ветряные мельницы - это и есть главные противники.

Над его могилой на Введенском кладбище стоит тишина. Но если прислушаться, кажется, что откуда-то доносится сдержанный, ядовитый смешок. Это Александр Иванов. Он все еще читает наши  статьи стихи.