Про «социальное государство» и почему это – оксюморон

Пролог. Чего это я вдруг.

Несколько лет назад, в одной застольной беседе мой брат, желая меня поддержать в период непростой жизненной ситуации (кризиса, связанного с потерей работы и финансовыми трудностями), высказал мысль, которая заставила меня надолго задуматься.

Суть её сводилась к тому, что государство должно было обеспечить мне, человеку образованному с опытом и профессией, достойную заработную плату, жильё и прочие блага. В тот момент, будучи в лёгком подпитии, я не был готов к глубоким философствованиям, и отреагировал кратко, заявив, что государство, по своей изначальной сути, не обязано заботиться о благосостоянии граждан. Его базовые функции иные: защита от внешних угроз, обеспечение внутреннего правопорядка и — как следствие первых двух — монополия на легитимное применение насилия, поэтому, спасибо за участие, но мои проблемы — это мои проблемы, и государство не предназначено для их решения, а его позиция показалась мне инфантильной для взрослого человека. Мы по этому поводу даже повздорили, но история не об  этом.

Эта беседа мне не давал покоя – тот лаконичный ответ лишь приоткрыл дверь в куда более сложный и масштабный вопрос. Почему для моего брата, как и для миллионов других людей, тезис о социальной ответственности государства является столь очевидным? Откуда взялась эта глубинная, почти подсознательная уверенность в том, что власть должна быть не только стражем, но и благодетелем? Вот результат моих почти двухлетних размышлений, набросков и записок самому себе..

Истоки: Левиафан как гарант выживания.

Корни минималистской концепции государства уходят в эпоху становления современной политической мысли. Томас Гоббс, размышляя над последствиями гражданской войны в Англии, в своём magnum opus «Левиафан» (1651) описал естественное состояние человечества как bellum omnium contra omnes - «войну всех против всех». В этом хаосе, где жизнь была «одинокой, бедной, беспорядочной, грубой и короткой», не могло быть и речи о благосостоянии. Единственным разумным выходом представлялось заключение общественного договора. Люди добровольно отказывались от части своих естественных прав, в том числе и от права на неограниченное насилие, передавая их верховной власти – Государству, тому самому библейскому Чудовищу.

Таким образом, изначальная сделка между индивидом и властью была сделкой о выживании, а не о процветании. Государство покупало монополию на легитимное насилие (блестяще сформулированную позднее Максом Вебером) ценой обеспечения базовой безопасности. Принцип pacta sunt servanda – «договоры должны соблюдаться» – становился краеугольным камнем всей конструкции. Нарушитель закона был не просто преступником; он был клятвопреступником, нарушающим стабильность общественного договора. И государство, как единственный легитимный арбитр, имело право и обязанность применить к нему силу, чтобы восстановить порядок. Эта карающая функция была не злобной прихотью тирана, а суровой необходимостью поддержания самого существования государства получающего от населения мандат на насилие в обмен на «невмешательство» в его деятельность.

Столетиями эта «гоббсовская» модель оставалась доминирующей. Абсолютистские режимы Европы были её воплощением. Однако уже тогда стала проявляться неразрывная связь между войной и социальным прогрессом. Для ведения серьезных конфликтов государству требовались не только деньги, но и люди --- причём в возрастающих количествах и улучшающегося «качества».

Индустриальный перелом: как война и капитал рождали социальные гарантии.

Промышленная революция изменила структуру социума. Она породила новые, невиданные доселе социальные классы --- пролетариат и буржуазию, чьи интересы изначально находились в непримиримом конфликте. И здесь государство, по едкому замечанию Карла Маркса, «комитет по управлению общими делами буржуазии», столкнулось с новыми вызовами, которые заставили его выйти за рамки функций «ночного сторожа».

Во-первых, изменился характер войны. Эволюция тактики и стратегии войны, с переходом к сложным и громадным по территории и количеству войск операциям индустриальной эпохи требовала не просто пушечного мяса, а грамотного солдата, способного обслуживать всё усложняющуюся технику, вести сложные боевые действия в меняющейся оперативной обстановке и «тумане войны». Это породило первую масштабную волну государственных интересов к образованию масс.

Больной и недоедающий призывник был плохим бойцом --- отсюда первые санитарные нормы, регулирование детского труда и меры по улучшению здравоохранения в городах. Ярчайшим примером стала Первая мировая война, тотальная мобилизация которой привела, например, к появлению в Великобритании первых государственных детских садов: женщинам нужно было заменить мужей у станков, и государство было вынуждено взять на себя заботу об их детях.

Во-вторых, сама логика промышленного капитализма порождала внутренние угрозы. Рабочее движение из стихийного бунта превращалось в организованную политическую силу. Забастовки парализовывали производства, а социалистические идеи бросали вызов самому принципу частной собственности. Ответом стало превентивное социальное маневрирование. Крайний государственник Отто фон Бисмарк, «железный канцлер» Германии, ярый противник социализма, в 1880-х годах с невероятной для своего времени прозорливостью вводит первые в мире государственные пенсии по старости, а также страхование от болезней и несчастных случаев на производстве. Его логика была циничной и прагматичной: «Чтобы рабочий поверил в государство, он должен получить от него что-то осязаемое». Это была уступка, призванная обезвредить социальную бомбу и отсечь рабочий класс от радикальных идей. Негласный принцип do ut des – «я даю, чтобы ты дал» --- стал основой нового, более сложного общественного договора.

 «Золотое Тридцатилетие»: аномалия, принятая за норму

Апогеем этой тенденции стал короткий, но яркий период с 1945 по 1975 год, вошедший в историю как «Les Trente Glorieuses» --- «Славное тридцатилетие». Это была уникальное сочетание исторических обстоятельств, которая и сформировала то самое мировоззрение, которое и продемонстрировал мой брат:

После чудовищной травмы Второй мировой войны западный мир оказался на перепутье. Возникла уникальная ситуация, когда социальные гарантии стали не просто уступкой, а стратегической необходимостью.

Идеологический фронт Холодной войны. Чтобы доказать превосходство капиталистической модели над советским проектом, Западу нужно было продемонстрировать, что он может обеспечить не только политические свободы, но и материальное благополучие для широких масс. Социальное государство всеобщего благоденствия (Welfare State) стало мощнейшим идеологическим оружием.

Благоприятная экономическая конъюнктура. Разрушенные экономики Европы и Японии создали гигантский плацдарм для восстановления. Спрос был огромен, конкуренция со стороны этих стран отсутствовала, что позволяло, в первую очередь США, извлекать колоссальные прибыли и делиться их частью с собственным населением. Господство кейнсианской экономической модели, поощряющей государственные инвестиции и стимулирование спроса, стало догмой.

Формирование общества «всеобщего среднего класса». В этот период возник феномен, когда квалифицированный рабочий, инженер или учитель мог позволить себе собственный дом, автомобиль, высшее образование для детей и гарантированную пенсию. Социальные лифты работали, а фиксированная, предсказуемо растущая зарплата стала социальной нормой.

Именно в эту эпоху родился тот самый «социальный оптимизм», который сегодня кажется почти наивным. Доступное жильё, медицина, образование, достойная пенсия перестали восприниматься как завоевание или уступка и стали чем-то само собой разумеющимся, неотъемлемым правом гражданина. Государство из гоббсова «Левиафана»-защитника и «ночного сторожа» Спенсера превратилось в «заботливого родителя». Но любая музыка рано или поздно стихает, пришло время закончится и этой пасторали.

Откат: неолиберальная контрреволюция и конец эпохи.

К середине 1970-х годов сложившийся порядок дал трещину. Нефтяные шоки, крах Бреттон-Вудской валютной системы и феномен стагфляции (сочетание стагнации экономики с высокой инфляцией) нанесли сокрушительный удар по кейнсианскому консенсусу. Эра дешёвых ресурсов и безраздельного доминирования Запада подходила к концу.

На смену пришла неолиберальная доктрина, теоретическую основу которой заложила Чикагская школа экономики во главе с Милтоном Фридманом. Её пафос был направлен против государства: оно объявлялось не решением, а причиной проблем. Его вмешательство в экономику считалось неэффективным, раздутые социальные расходы – подрывающими трудовую мотивацию, а мощные профсоюзы – монополистами, искажающими рыночные механизмы.

Самые яркие политические фигуры, символизирующие этот подход, это Рональд Рейган в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании. Началось то, что один из авторов назвал ёмко «контрнаступлением элит».

Дерегулирование и триумф финансового капитала. Производство, с его сильными профсоюзами и высокими издержками, стало выглядеть архаичным. Капитал устремился в более прибыльный и гибкий финансовый сектор.

Глобализация производственных цепочек. Развитие логистики и коммуникаций позволило переносить заводы в страны Азии и Латинской Америки с дешёвой, дисциплинированной и неорганизованной рабочей силой. Логика была безжалостной: зачем платить высокую зарплату рабочему в Детройте или Манчестере, если ту же операцию можно выполнить в Шэньчжэне или Гвадалахаре за гроши?

Налоговая политика в пользу «экономически сильных». Снижение прогрессивных налогов на сверхдоходы под лозунгом «теории просачивания» (trickle-down economics) – идеи, что блага от обогащения верхушки со временем «просочатся» вниз – на практике привело к беспрецедентному с середины века росту неравенства.

Демонтаж профсоюзного движения. Приватизация государственных активов (как в Великобритании с её угольной промышленностью) и жёсткое подавление забастовок (как у авиадиспетчеров в США) сломили хребет организованному рабочему движению – главному социальному партнёру (и оппоненту) эпохи «золотого тридцатилетия».

Социальное государство начало методично демонтироваться. Пенсии из солидарных превращались в накопительные, передавая риски с государства на гражданина. Образование и здравоохранение всё активнее коммерциализировались. Гарантии занятости исчезали, уступая место нестабильным формам труда (привет ГПХ и самозанятые таксисты). Средний класс, лишённый своей экономической базы и рычагов влияния на государство, начал стремительно расслаиваться и терять достигнутые позиции.

Заключение: Новый старый Левиафан

Так где же истина в споре с братом? С историко-политологической точки зрения, правда на моей стороне: базовые функции государства, связанные с суверенитетом и монополией на насилие, действительно являются его константами. Все социальные обязательства были и остаются производными от этой монополии и диктуются сугубо прагматичными соображениями – будь то необходимость в здоровом солдате, лояльном рабочем или идеологическом противостоянии. Принцип salus populi suprema lex esto – «Да будет благо народа высшим законом» – работал лишь до тех пор, пока правящие элиты видели в этом прямой интерес для собственного выживания и процветания.

Но в своём мироощущении прав и мой брат. Он – интеллектуальный наследник той самой короткой и яркой аномалии «Славного тридцатилетия», чьи ценности, благодаря системе образования, массовой культуре и семейным преданиям, были усвоены как естественная и незыблемая норма. Он требует от государства выполнения условий договора, который де-факто уже был расторгнут ещё до его рождения.

Сегодня мы наблюдаем становление новой, или, точнее, «старой доброй» модели государства. Это гибридный Левиафан: всепроникающий в вопросах контроля и сбора данных, могущественный в силовом аппарате, но предельно минимизированный в своих социальных обязательствах. Всё чаще его язык – это язык долга гражданина перед системой, а не ответственности системы перед гражданином.

Феномен социального государства, выросшего на суровой почве индустриализма и геополитического противостояния, уходит в прошлое. Sic transit gloria mundi. Понимание этого – необходимое условие для трезвого анализа настоящего и ближайшего будущего.