Околоукраинские расклады на конец лета 2025

... Война РФ–Украина действительно вплетена в большую борьбу за правила, технологии и каналы распределения мощности.

1. Как устроено противостояние сегодня

• Не классическая биполярность, а полицентрическая конкуренция с двумя гравитационными центрами (США и КНР), вокруг которых маневрирует широкий «серый пояс» (Индия, Саудовская Аравия, Турция, Бразилия, ЮВА и др.).
• Узлы борьбы: технологии/чипы/ИИ, финансы/санкции и платежи, энерго‑ и «зелёные» цепочки, морские пути и «узкие горлышки», стандарты данных/контента, контроль над союзными сетями безопасности.

2. Россия: «жертва» или самостоятельный игрок?

• Потери и уязвимости: санкции и разрыв с ЕС, технологические барьеры, зависимость от ограниченного круга рынков/каналов, рост асимметрии с Китаем.
• Приобретения/рычаги: переориентация сырья в Азию со скидками, рекордная мобилизация ВПК, валютная/платёжная диверсификация (CNY, «серые» цепочки), роль в «контр‑Западной» дипломатии.
• Агентность: решения Москвы (2008/2014/2022) были критичны — это не чисто «внешняя игра». Украина и Европа тоже имеют собственные цели — это не только «прокси».
• Итог: РФ одновременно и субъект, и объект конкуренции. В «сером» мире это типично: самостоятельность растёт там, где есть технологические/финансовые и логистические опоры.

3. «ИИ/роботы решат исход» — насколько реалистично?

• Сильная сторона тезиса: ИИ/робототехника действительно меняют сравнительные преимущества (reshoring, «умные фабрики», военная автономия, разведка/целеуказание).
• Ограничения:
  • Горизонт 5–10 лет на «полный отказ от дешёвой китайской продукции» — маловероятен. Инерция цепочек, капиталоёмкость, стандарты, сырьё, энергия и логистика тормозят.
  • Китай сам ускоренно роботизируется (лидер по установкам роботов, сильные позиции в EV/батареях/солнечной энергетике) и стремится к автономии в ИИ/чипах.
  • Скорее — двустороннее ускорение: США/союзники и КНР параллельно поднимают автоматизацию; разрыв решит не «AGI как выключатель», а совокупность compute/чипофабрик/данных/энергии/кадров и институтов.

4. «Подрыв ресурсных потоков в Китай» через европейский фронт

• Эффект 2022–2023 был неоднозначным: скачок цен на газ/LNG и страхование судов временно повышал издержки Азии, но затем КНР издержки частично компенсировала, а РФ переориентировала сырьё со скидкой — что, наоборот, удешевило часть китайского импорта.
• Долгосрочно США/ЕС действительно строят «дерискинг»: критические минералы, полупроводники, энергетика, двойного назначения — но это делается не только через Европу, а через глобальные стандарты, экспортконтроль и дружественные цепочки.

5. Морские «чек‑пойнты» Китая и идея «картеля» ЮВА

• Реальные рычаги давления: Филиппины/ЮКМ, проливы (Малакка/Ломбок), базовая сеть США/союзников, страхование и премии за риск, инспекции двойного назначения.
• Но «картель ЮВА под крышей США» — малореалистично: ASEAN не монолитен, экономика региона тесно связана с КНР; блокада/эмбарго ударит по всем (и по США/мировой инфляции). Потому доминируют «серые» меры — правоприменение, тарифы/антидемпинг, экспортконтроль, FONOPs, а не открытая блокада.
• Пекин в ответ развивает обходы: трубопроводы из Мьянмы, сухопутные коридоры через ЦА/РФ, СПГ, страхование в юанях, флот в тени — но эти решения дороже и медленнее.

6. «Очернение» КНР как предтекст

• Нормативная конкуренция — реальность (права человека, 5G, приложения/данные). Но это не единственная цель и не универсальный инструмент: юридические и рыночные меры работают сильнее «моральной изоляции».
• Аналогично и обратная сторона ведёт контрнарративы. Информационное поле — арена, но исход определяют материальные мощности и институты.

7. «Хартленд» и место РФ

• Метафора работает частично: ресурсы, ядерный щит, Арктика/СМП, евразийские коридоры. Но XXI век опирается на морскую/цифровую экономику и «силиконовые хартленды» (чипофабрики, облака, дата‑центры), где РФ и КНР сталкиваются с барьерами США/союзников.

8. Оценка пунктов гипотетической стратегии США (условные оценки)

• Индустриальная мобилизация (IRA/CHIPS, оборона): высокая реалистичность; уже идёт.
• Роботизация/ИИ как замена китайскому труду: средняя; масштабный эффект — поэтапно, не «за 5 лет».
• Космос (многоразовые носители, LEO‑сети): высокая; США сейчас впереди, но Китай быстро сокращает отставание.
• «Большой космос» после роботизации: средняя; гонка уже параллельна, не последовательно.
• Давление на союзников КНР (РФ, Иран): высокая; санкции/экспортконтроль/изоляция — факт; но «прокси‑схемы» не объясняют локальные причины конфликтов.
• Удорожание морской логистики КНР: средняя; делается тонко (страхование, контроль двойного назначения), а не «на ровном месте» — иначе бьёт по всем.
• Вклинивания в BRICS/«Юг» (клинья, стандарты, кредиты, критические минералы, цифровая инфраструктура): высокая; это уже идёт и будет усиливаться.

9. Что в войне РФ–Украина «больше», чем в новостях

• Нерешённый дизайн европейской безопасности после 1991 года.
• Ревизия санкционно‑долларовой архитектуры (расчёты в CNY, теневая логистика, переустройство сырьевых потоков).
• Демонстрационный эффект для Индо‑Тихоокеана (коалиционная поддержка, эскалационные барьеры, роль ударных БПЛА/РЭБ/ИИ).
• Индустриальный разворот Запада (боеприпасы, ПВО, энергетика) и ускоренная милитаризация норм и рынков.

10. Кто в блоках (условно)

• Запад: США, Канада, Великобритания, ЕС‑27, Норвегия/Исландия, Япония, Корея, Австралия, Новая Зеландия; тесные партнёры — Израиль, Тайвань, Сингапур, Швейцария.
• Контр‑Западное ядро: Китай, Россия, Иран, КНДР, Беларусь, Сирия; политически близки Куба, Венесуэла, Никарагуа, ряд режимов Сахеля.
• «Серый пояс»: Индия, Саудовская Аравия, ОАЭ, Турция, Египет, Бразилия, Южная Африка, Индонезия, Мексика, Вьетнам, Алжир, Эфиопия и др. — голосуют и торгуют ситуативно.

11. Сценарии на 5–10 лет (с вероятностями условно)

• Управляемая конкуренция США–КНР, «длинная» война/заморозка в Европе, тверждение блоковой технологической архитектуры — базовый сценарий.
• Острая азиатская кризисная дуга (Тайвань/ЮКМ), но без полной морской блокады — менее вероятно, но риск есть.
• Ускоренная технологическая дивергенция с частичным «friend‑shoring» и взаимным ростом издержек — уже идёт.

12. Что смотреть, чтобы проверять гипотезу

• Доли compute/GPU по блокам; пропускная способность фабрик (EUV/DUV) и новые узлы.
• Глубина долларовой/юаневой ликвидности в торговых расчётах; санкционная экстерриториальность.
• Премии за страхование транзита в Малакке/ЮКМ/Красном море; доля китайского импорта через трубопроводы/СПГ.
• Роботоплотность и производительность в США/ЕС/КНР; доля высокотехэкспорта в ВВП.
• Политика ЮВА: голосования в АСЕАН/ООН, статус баз и соглашений с США/КНР.

Итоговые выводы

• Ваше видение фиксирует реальную «техно‑геоэкономическую» ось спора и роль России как «узла» этой борьбы. Но мир не сводится к двум лагерям и одномерной «войне за Китай»: автономия «серого пояса» и собственная агентность РФ/Украины/Европы важны.
• ИИ/роботы — критический фактор, но не «волшебный ключ» за 5–10 лет. Исход определят сочетание compute/чипофабрик/энергии/кадров/стандартов и способность координировать коалиции.
• Морское удушение КНР как основная стратегия маловероятно: слишком дорогой глобально. Давление будет идти через стандарты/контроль технологий/финансы/дружественные цепочки, плюс точечные «серые» меры на море.
• РФ не только «жертва»: её траектория — результат собственных выборов и ответа на структурный сдвиг мировой системы. Сближение с КНР — рациональная адаптация, но с растущей асимметрией.

Как мы сюда пришли: короткая история (1990‑е → 2020‑е)

• 1991–2001: «униполярный момент» США; надежды на интеграцию РФ в евроатлантическую архитектуру; Китай входит в ВТО (2001), начинается «китацентричная» глобализация.
• 1999/2004: расширения НАТО; 1999 — Югославия/Косово; в РФ формируется устойчивое недоверие к безопасности «по‑западным правилам».
• 2008: война в Грузии; 2011: «поворот США в Азию»; 2014: Крым/Донбасс, санкции; 2015: Сирия.
• 2018+: торгово‑технологическая конфронтация США–КНР (тарифы, Entity List, чип‑контроль).
• 2022+: полномасштабная война в Украине, массированные санкции против РФ, углубление «дерискинга» с КНР; формирование BRICS+ (расширение 2024).

Почему Россия сблизилась с Китаем

• Стратегическая необходимость: ухудшение отношений с Западом (санкции 2014→2022) закрыли доступ к капиталам/технологиям/рынкам; нужен «восточный» выход.
• Экономическая комплементарность: КНР — покупатель сырья/энергоносителей и поставщик машин/электроники, логистический хаб; расширение расчётов в CNY.
• Политический расчёт: баланс против США/ЕС, общая риторика о «многополярности» и «невмешательстве».
• Инфраструктурная связка: газ/нефть/СПГ («Сила Сибири», обсуждение «СС‑2»), трансевразийские коридоры.
• Личностно‑институциональный фактор: устойчивые каналы на уровне лидеров и силовых/ВПК элит.
• Ограничения (часто недооценены): асимметрия в пользу Китая, риск технологической/финансовой зависимости, осторожность Пекина из‑за вторичных санкций.

Была ли «оттепель» 1990‑х/2000‑х «троянским конём» Запада?

• Существуют конкурирующие интерпретации:
  • Интеграционистская: Запад действительно пытался встроить РФ (G8, ВТО, Партнёрство Россия–НАТО), но столкнулся с расхождением интересов, внутренней политикой и конфликтами по периферии.
  • Ревизионистская (популярна в РФ): «обещания» нерасширения НАТО, интервенции 1990‑х/2000‑х, «цветные революции» — как доказательство стратегии сдерживания и подрыва.
• Фактология: юридически обязывающих договоров о «нерасширении НАТО» не было; были политические заявления в контексте объединения Германии. При этом расширения, Косово‑1999, Ирак‑2003 и др. подрывали доверие. С обеих сторон были завышенные ожидания и просчёты — это скорее серия ошибок и структурных сдвигов, чем единый «план».