Темные пятна иранской истории 3. Рука Мацквы

Когда шахский трон зашатался под осенним ветром 1978‑го, Москва уже давно считала его хрупким. Юрий Андропов говорил Леониду Шебаршину перед его отъездом в Тегеран, что «у левых прогрессивных сил нет шансов прийти к власти и потребуются долгие годы, чтобы иранцы разочаровались в теократии» . Тем не менее именно КГБ, возможно предвидя близкий крах монархии, надеялся, но не сделал ровным счетом ничего, полагая что вакуум сам собой заполнят их давние клиенты из партии «Туде» и союзные исламские марксисты (Киев за 3 дня)

Ставку подкрепляли "аналитические" записки Центра: иранская армия расслаивается, нефтяные поля уже потряхивает забастовочный пожар, а на американских базах слишком много истерики и клятый пендос вот-вот падет. В этих докладах звучал кабычегоневышло-оптимизм в стиле "стены красного Кремля": революция покажет Западу кукиш, а потом повернётся к Москве (не жопой).

Шебаршин, прибывший в Тегеран в декабре, почти сразу послал телеграмму: «Кипение улиц — это не левая волна, это лавина мулл». Позднее он вспоминал: «Когда шах ещё был у власти, у нас было ощущение, что режиму осталось меньше года. Но американцы называли Иран “островом стабильности”. Мы уже тогда поняли, что он — остров, но не стабильности, а обречённости» .

Игра Москвы заключалась в игре в шашки, хотя джентльмены играли в очко, в том, чтобы, не вмешиваясь открыто, подталкивать поток: советские журналисты и радиостанция «Голос Ирана» разгоняли антишахскую риторику (тут бы по хорошему следовало разобраться по врожденной дури,  или по умыслу), а через сети «Туде» передавали забастовщикам деньги и инструкции.

Но, (нас обманули!) в переломе января‑февраля 1979‑го выяснилось, что главный акционер революции — вовсе не марксисты, а харизматичный аятолла, вернувшийся из парижской ссылки. Уже в первые недели его хомейнисты объявили внешнюю формулу «ни Запад, ни Восток», а на заборе напротив посольства СССР появилась надпись: «Америка хуже Англии, Англия хуже Америки, а Советы хуже обеих!» — слова, которые сам Хомейни позднее повторил на кладбище Бехешт‑Захра .

Тогда же советская резидентура вдруг поняла, что ставка на «Туде» горит: иерархи новой власти разрешили коммунистам выйти из подполья, использовали их против правых либералов и зачистили партию под корень в 1983‑м .

После свержения шаха, хомейнисты на короткое время легализовали партию «Туде», позволив ей издавать газету Мардом и вербовать сторонников в армии; партия даже поддержала новую конституцию и войну против Ирака. Но уже к лету 1981-го исламские лидеры закрыли её прессу, а в 1982‑м публично назвали тудистов «агентами иностранной державы»,  намёк на советы. Решающим стало начало 1983 года. 6 февраля власть арестовала весь ЦК во главе с Нуреддином Кианури, вскоре в тюрьмы попало до 6 000 членов, а по разным оценкам — более 10 000 активистов. На телевидении началась серия «покаянных» признаний в шпионаже на КГБ.

Катализатором операции, помимо идеологического недоверия, стала утечка из резидентуры: в 1982‑м офицер КГБ Владимир Кузичкин перебежал к британцам; через MI6 и ЦРУ внутренняя безопасность Ирана получила списки советских связей в вооружённых силах. Когда вскрылось, что у тудеистов есть ячейка в ВМС (арестован даже командующий флотом адмирал Бахрам Афзали), духовенство решило перерезать лево‑исламистский «шланг» раз и навсегда.

К 1984‑му «Туде» перестала существовать как структура. Высшее руководство не казнили — либо из‑за прямых нот Москвы, либо из‑за желания оставить заложников; их держали в одиночках до начала 1990‑х. Рядовых же ждал расстрел или виселица, особенно в волне «большой чистки» 1988 года, когда казнили тысячи леваков вместе с моджахедами‑исламистами. Публичных отсечений голов, как бывает у суннитских джихадистов, не практиковали: приговаривали трибуналом, а приводили в исполнение ночью, без камер.

Таким образом, сценарий выглядел так: краткая легализация — использование против либералов — полный разгром в 1983‑м, причём предлогом послужили не столько советские танки в Афганистане, сколько внутренняя паранойя и данные о проникновении «Туде» в армию. СССР просрало последнюю "свою" партию в Иране, а хомейнистская республика окончательно доказала, что «ни Запад, ни Восток» для неё означает одинаковое недоверие как к Вашингтону, так и к Москве. На словах.

Шебаршин описывал эти месяцы как жизнь внутри морга с открытыми дверями: «Культ смерти, любование смертью, смакование смерти — такова атмосфера, созданная хомейнистами. Кровь и трупы на фотографиях, на экранах телевизоров, на плакатах… Мы сидим в осаде, слушаем выстрелы, звон бьющихся стёкол и вой сирены» . Он докладывал в Центр, что антиимпериалистический союз с муллами невозможен: «Мы поняли, что перед нами не просто новая власть, а власть, питающаяся смертью». Они "поняли" вовремя, ценой десятков тысяч жизней преданных им людей.

Тем временем Москва, в своем вальсирующем стиле,  надеясь на... (а почему бы и нет?) прежний сценарий «революция съедает детей», отправляла гуманитарку, подтверждала нефтегазовые кредиты, но получила вместо благодарности поток гнусных проповедей о «красном шайтана». Захват американского посольства в ноябре 1979‑го казался Кремлю удачным шансом, ведь США оказались выбиты из Тегерана; однако почти сразу аятолла начал поддерживать афганских моджахедов против советской армии и запустил радиопропаганду исламской революции на языках народов СССР . Во те раз, оладушков поели.

К началу 1980‑х треугольник Москва‑Тегеран‑Тель‑Авив окончательно перекосился. Израиль, потеряв иранскую нефть и разведывательное плечо, стал искать новые коридоры через Иорданию и курдские отряды, а в качестве рычага против режима Хомейни начал негласно снабжать «Моджахедов‑э Хальк». Советский Союз ушёл в аналитическую оборону с креном будущего падения в пропасть самороспуска, пытаясь не дать Ираку Саддама окончательно раздавить Иран, но и не позволить исламской революции экспортировать джихад в Закавказье.

Андропов, уже став генеральным секретарём, говорил на закрытом Политбюро в 1983‑м, что «Иран — не партнёр, а фактор, который надо терпеливо обтачивать, пока он не поймёт преимуществ добрососедства». Но времени не хватило: внутри Союза назревали собственные терки похлеще иранских, а за два года до его распада Москва потеряла последние легальные позиции в Тегеране. Иранцы вынудили СССР подарить им построенную ещё при шахе советскую больницу, сократили посольство наполовину и закрыли культурные курсы русского языка .

Революция показала широким народным массам простых иранцев: советский реваншизм для религиозной республики ничем не лучше американского. Россия впоследствии унаследовала ту же холодность к новой идеологии, но уже в 1990‑х вернулась с предложениями по атомной станции в Бушере и контрактами на С‑300, превращая старую вражду в прагматическую торговлю. Израиль, алаверды, превратил Иран в символ экзистенциальной угрозы и обосновал этим собственную ядерную доктрину и сеть тайных операций на персидском направлении. А Иран, застыв между «малым сатаной» и «спящим медведем», продолжает видеть в обоих помеху на пути к своей эсхатологической мечте — цивилизации без Запада и без Востока.

«Когда улицы захватывает толпа, разведчику остаётся только голая аналитика и очень много ходьбы в темноте», — подытожил Шебаршин годы, проведённые в Тегеране, и эти слова по‑прежнему точны для любой столицы, где революционный пожар превращает геополитические расчёты, слабо разбирающихся в расчетах блатных "специалистов" из посольств, в пепел революций.