Гниение, постмодерн и смерть культуры

Привожу этот текст критикессы из ФБ - она достаточно близко стоит к постмодерну -оттого сформулировала его суть лучше меня

Никак не могла разобраться в "Петровых в гриппе". Столько критиков возбудилось в своё время по поводу этого романа, но здесь я согласна

Лиловый сумрак гиблой летаргии,

где воздух в испареньях Стикса мёрзл,

где, впавший в детство, силится Вергилий

унять тоску беспамятства имён...

Михаил Павлов

О чем молчат критики: репортаж с уютной помойки

Есть тексты, которые при всей своей вялости вызывают не просто аплодисменты — восторженные манифесты. Их приветствуют как «новую прозу», «поворотный пункт», «русский магический реализм без магии». Одним из таких текстов стал роман «Петровы в гриппе и вокруг него» Алексея Сальникова. Но что именно видят в нем критики — и почему это оказывается иллюзией?

Критики восторгаются стилем. Якобы он «свеж как первый день творения». Но разве свежесть — это вязкость, монотонность, серый кашель слов, застрявших в горле?? Разве стиль, похожий на бормотание больного, шмыгающего носом среди пустых комнат, — это новизна? Один герой в другом тексте когда-то прошелся по чужому дому, ощупывая шершавые стены, и мы услышали, как его дыхание стало рваным, и как в этой тишине что-то дрогнуло. Но это не Петровы. И не их грипп.

Критики видят хтоническое. Видят Мамлеева. Булгакова. Но за этим нет ничего, кроме зловонных испарений Стикса, душащих читателя. Тут нет ужаса, нет вторжения, нет невидимой давящей воли. Только влажные носы, теплые носки, запах кухонного жира, жена на унитазе и Петров в катафалке. Подлинная хтонь — не в том, что герой простужен, а в том, что он перестает быть человеком. Но где здесь распад? Где ломка границ? Герои Сальникова — обычные скучные жители трущоб, по вечерам иногда между делом убивающие случайных прохожих и своих друзей. Просто так. Ничего личного. Да, «Петровы» выстроены, и есть в них атмосфера. Но атмосфера — это еще не метафизика. Муха в банке тоже создает атмосферу. Вопрос: зачем?

Критики хвалят детали. Говорят, каждый элемент работает на конструкцию. Но конструкция-то где? Дети, кашель, телефонные звонки, маршрутка, книга, соседи, бабушка — все это быт в кубе. В хорошем тексте даже крошки на скатерти умеют светиться, прорываясь в миф. Здесь же — обугленные остатки слов, которые никто не собрал. Кто-то говорил однажды про письмо, написанное не чернилами, а дыханием. Здесь — все наоборот. Здесь письмо как испарина на стекле: исчезнет, стоит только выдохнуть.

Миф? Миф — это не отсылка. Не греза. Не вариант сюжета. Миф — это ритм, удар, архетип. Когда ты читаешь — и вдруг чувствуешь, что речь идет о тебе, но не потому что ты узнал в герое себя, а потому что тебя пронзили до основания. Потому что ты, как обнаженный юнец, впервые стоящий перед зрелой женщиной. Слышишь не реплики, а приговоры. И не можешь ни отступить, ни сделать шаг вперед. Не голос — жар. Не фраза — приговор. Где это пламя у Сальникова? Где этот жар, от которого не сбежать?

Когда Орфей спускается в Аид, он поет. Он поет, чтобы восстановить связь, вырвать из мрака голос, образ, женщину. Здесь же никто не поет. Здесь только шаркают, кашляют, размазывают жир по щекам, по дверным ручкам, по воздуху. Это не Аид — это его плесень.

Трикстер Игорь в романе внезапно оказывается бесплодным «потусторонним существом», осеменяющим смертную женщину. Самим Хранителем подземного царства с трехголовым Цербером впридачу, почему-то воскрешающим покойников под Новый год. Это должно дать отсылку читателю к некой смутной древней мифологии. Или мы должны догадаться, что Петровы давно уже проживают в аду, царстве Игоря? Они прокляты, как проклят и весь их гнусный мир. Эта глубокая мысль вызывает восторг критиков? Или, как Стругацкие в «Отягощенных злом» вынесли приговор звероподобному советскому человеку, так Сальников теперь лишает благодатности мир своих современников, которые «поменялись всего за пятнадцать лет после того, как Союз распался»? Они тоже отягощены злом. Петрова - прямая подручница Игоря - карает их за неведомые им грехи.

Критики любят слои. Многослойность. Тексты с «кольцевой структурой». Но кольцо — это структура откровения. Возвращение не на круги своя, а к себе, но другим. Здесь же — будто автобус пошел по второму кругу, потому что никто не вышел на остановке. Здесь нет слоев, нет кольца, а есть проклятое возвращение без изменения.

Мы критикуем не только роман, но и восторг перед ним. Мы критикуем способность к чтению и восприятию текста. Желание выдать кухонный пар за инфернальность, а простудный монолог — за метафизику. Может быть, дело не в том, что текст плох. Хотя, разумеется, он плох. А в том, что читают плохо. И — очень хотят поверить, что под марлевой гриппозной повязкой и вправду прячется новый Гоголь. Можно ли считать метафизическим жестом шутку о том, как бабушка хочет сделать внучку минет? Или это просто отказ от языка, от стыда, от человечности? Если читателя должно в этом месте тошнить, то автор достигает своей цели. Но что остается после тошноты? Остается — тишина. Не та, из которой рождается слово. А та, в которой душа окончательно скисает.

Хуже всех писатели, чьи мнения, мысли, пересуды и желания мелки и ничтожны. Они обрекают своих героев на плотоядие с тянучей слюной и икотой, пьяную елейность вместе со зверством. Петровы не ходят — они шарятся. Не пьют — квасят. Не живут — тлеют. Это не люди, а тела в стадии первичного разложения, которым оставили лишь автоматизм — жевать, спариваться, кашлять, сидеть на унитазе, рассуждать о менструациях и помойках.

Бывали ли вы в мясных рядах? Висят свиные, говяжьи туши. На прилавках, на крюках, повсюду — куски сала, жира, запекшейся крови, в стороны летят осколки костей, ошметки мозгов. Фартуки коробятся от крови. Вонь. Разложение. Сладкотошные запахи — как из катафалка. Вот это — овеществленные чувства, мысли и мечты – нет, не наших героев, а некоторых наших авторов. Куриц с правом на речь. Они стоят у прилавков как у алтарей. Их пальцы дрожат. Их глаза затуманены. Они смотрят на мясо, как на женщину. А на женщину, как на мясо.

Ю.Слезкин. Дом правительства

Потому что Бога нет. Богобоязненные старушки портят своих внучков. Поэтому можно шутить о грязных трусах и лифчиках, об инцесте, о слесарях-гомосексуалистах, самоубийствах и убийствах. Храм на Крови – здесь просто досадная городская декорация.

Поэтому в этом романе — нет греха. Есть грязь. Нет языка. Есть бульканье. Нет тьмы. Есть тусклый сумрак испарин и фразы, как пот со лба. Нет страха. Есть уныние. А уныние — не метафизика, а бытовой грибок. Его не изгнать словом. Его можно только соскоблить.

Но критика нас утешает. А может быть, никакой Петровой нет, говорит она. Это выдумка Петрова и часть его самого? А может быть, никакого Сергея нет. Сергей – это сам Петров? А может быть, никакого Игоря нет – это вымышленный персонаж-двойник? А может быть, никого вообще нет. Только Петров есть? А может быть, и Петрова нет, добавим мы. Есть только душилово и давилово и «окружающие существа» вместо людей.

Такая вот книга-событие.