Викторианская эпоха в истории Великобритании (1837-1901) традиционно ассоциируется с высокими моральными стандартами, строгим соблюдением приличий и пуританской этикой, но мы должны осознать фундаментальный парадокс: именно в точке максимального напряжения моральных императивов, в момент наивысшего торжества пуританской этики, происходит диалектическое превращение добродетели в собственную противоположность. Это не просто лицемерие – это структурная необходимость идеологического поля, где публично декларируемая мораль функционирует как Большой Другой, требующий ритуального подчинения при одновременном тайном трансгрессивном наслаждении. Викторианская Англия представляет собой идеальный пример того, как общество, одержимое моральной чистотой, неизбежно производит свою тень – пространство аморальности, без которого сама мораль теряет свою символическую эффективность.
Что такое Британская империя, как не грандиозная попытка создания тотального символического порядка, универсума, где каждому элементу предписано строго определенное место. Здесь мы сталкиваемся с классической гегелевской диалектикой господина и раба: империя нуждается в "нецивилизованном Другом" как в негативном основании собственной идентичности. Эволюционная теория Дарвина была немедленно освоена империалистическим дискурсом потому что предлагала перенос социальных отношений в плоскость природной иерархии, создании иллюзии что имперская структура есть отражение законов природы. Особенно интересен здесь диалектический переворот, когда "бремя белого человека" оборачивается против самого белого человека. Настоящий объект колонизации – не туземец, а сам британец, который должен колонизировать собственную субъективность, подавить в себе все "животное", стать идеальной шестеренкой имперской машины. Это является классическим примером того, что Лакан называл "расщепленным субъектом" – субъектом, который подавляет собственное jouissance (способность к наслаждению) во имя Большого Другого, но именно в этом акте подавления обретает извращенное наслаждение.
Давайте рассмотрим эту странную одержимость викторианцев "одеванием" предметов интерьера. Ножки пианино драпируются тканью, повсюду скатерти, ковры, чехлы. Даже слово "ножка" заменяется эвфемизмом "лимб". Это не просто причуда – это симптом. Здесь мы видим то, что можно назвать "фетишистским отрицанием": я знаю, что ножка стола – это просто ножка стола, но все-таки... она должна быть покрыта, чтобы не вызывать непристойных ассоциаций.
Репутация в викторианском обществе функционирует как своего рода символический капитал, но с извращенной логикой: ценность репутации прямо пропорциональна усилиям по сокрытию ее изнанки. Чем безупречное публичный образ, тем интенсивнее тайное наслаждение его нарушением. Стыд здесь работает не просто как негативный регулятор, но как позитивный производитель желания. Именно запрет конституирует объект желания как запретный, и именно в этой запретности коренится его либидинальная привлекательность.
В викторианском воображаемом женщина занимает место невозможного объекта – она одновременно и асексуальный "ангел в доме", и воплощение разрушительной сексуальности. Эта антиномия не случайна – она отражает фундаментальное противоречие мужской субъективности. Мужчина проецирует на женщину то, с чем не может справиться в себе самом: собственную кастрацию, собственную нехватку.
Абсурдное утверждение доктора Эктона о том, что "большинство женщин не обременены какими-либо сексуальными чувствами" – это не просто ошибочное медицинское мнение, это необходимый идеологический конструкт. Викторианскому мужчине необходимо верить в асексуальность "порядочной" женщины, чтобы поддерживать иллюзию собственной цельности. Проститутка же необходима как экран для проекции подавленного jouissance, как локализованное пространство разрешенной трансгрессии. Здесь мы сталкиваемся с классическим примером того, что Лакан называл "pas-tout" – логикой "не-всё". Женщина в викторианском воображаемом существует как "не-всё", как то, что ускользает от символической кастрации и потому представляет угрозу для фаллического порядка. Отсюда этот навязчивый контроль над женской сексуальностью – не потому, что она отсутствует, а именно потому, что она воспринимается как избыточная, неподконтрольная, угрожающая.
Невроз – это не побочный продукт викторианской морали, а ее структурная необходимость. Истерия, которая расцвела в викторианскую эпоху, была не "женской болезнью", а симптомом социального антагонизма, способом артикуляции того, что не могло быть высказано в рамках доминирующего дискурса. Истеричка своим телом говорит то, что запрещено говорить языком."
Странная история доктора Джекила и мистера Хайда" Стивенсона – это не просто литературная фантазия, а точная формула викторианской субъективности. Джекил и Хайд – это не два разных человека, а две стороны одного и того же субъекта, расщепленного между символическим законом и реальным влечения. Примечательно, что Хайд описывается как "звероподобный", "примитивный", напоминающий обезьяну – то есть, в точности в тех терминах, которыми викторианцы описывали туземцев в колониях. Хайд – это внутренний "дикарь", колонизированный Другой, который возвращается в сердце империи.
Джентльменские клубы викторианской эпохи представляют собой классический пример того, что можно назвать "институционализированной трансгрессией". Это не просто места, где можно нарушать правила, это места, где нарушение правил само становится правилом. Большой Другой как бы говорит: "Я знаю, что вы нарушаете запреты, но пока вы делаете это в специально отведенных местах и соблюдаете ритуал секретности, я буду притворяться, что ничего не происходит".
Клуб "Хеллфайр" с его оргиями и сатанинскими ритуалами – это не просто место разврата; это пространство, где представители элиты могут временно отказаться от бремени символической идентификации, от тяжести бытия "представителями империи". Но – и это ключевой момент – такой отказ возможен только при условии его строгой локализации и секретности. Трансгрессия не подрывает Закон, а укрепляет его, создавая иллюзию возможности выхода за его пределы.
Огромная индустрия проституции в викторианском Лондоне (80 000 проституток!) демонстрирует не противоречие между моралью и практикой, а их диалектическое единство. Чем строже запрет на сексуальность вне брака, тем больше потребность в проституции как локализованном пространстве исключения, которое подтверждает правило. Проститутка здесь функционирует как объект a – объект-причина желания, вокруг которого организуется либидинальная экономика викторианской морали.
Здесь мы подходим к сути викторианского морального парадокса: постоянное подавление желания приводит к его сублимации в форме наслаждения самой аморальностью. Возникает то, что можно назвать "извращенным категорическим императивом": наслаждайся нарушением морали! Это не просто нарушение закона ради удовольствия – это получение удовольствия именно от факта нарушения закона как такового.
Случай сэра Ричарда Бёртона прекрасно иллюстрирует эту диалектику. Его "научный интерес" к сексуальным практикам разных культур, его переводы "Камасутры" и "Тысячи и одной ночи" с акцентом на эротические сцены – это не просто личная перверсия, а структурная позиция субъекта, который легитимирует свое трансгрессивное наслаждение через его "научное", "этнографическое" обрамление. Бёртон наслаждается не просто сексуальностью, а именно экзотизированной, "примитивной" сексуальностью Другого, которая одновременно отвергается и присваивается имперским дискурсом.
Оскар Уайльд со своей трагической судьбой воплощает предельное напряжение этой диалектики. Его знаменитое "Я могу устоять перед чем угодно, кроме соблазна" – это не просто остроумная фраза, а точная формула викторианской субъективности. Уайльд был осужден не просто за гомосексуальные практики, а за то, что он эстетизировал аморальность, превратил трансгрессию в форму искусства, тем самым обнажив механизм, который должен был оставаться скрытым.
Случай Уильямом Гладстоном, четырежды занимавшим пост премьер-министра Великобритании. Гладстон был известен своей религиозностью и моральной строгостью, но одновременно имел странную привычку: он регулярно прогуливался по районам проституции в Лондоне, где пытался "спасать" падших женщин, приводя их к себе домой для "духовных бесед". При этом он практиковал самобичевание после таких встреч, чтобы "очиститься от греховных мыслей". Это представляет собой чистейший образец того, что Лакан называл jouissance – наслаждения-в-страдании. Гладстон наслаждается не только встречами с проститутками, но и последующим самонаказанием, создавая замкнутый цикл трансгрессии и покаяния, который является не нарушением морального порядка, а его высшей реализацией.
Здесь мы видим окончательное замыкание диалектического круга: те самые "примитивные" практики, которые используются для оправдания колониального господства, становятся объектом тайного наслаждения колонизаторов. "Дикость" туземцев одновременно осуждается публично и романтизируется в приватных пространствах. Это не просто лицемерие – это необходимая диалектическая структура колониального желания.
Бордели, стилизованные под "восточные гаремы" или "африканские хижины", эротические фотографии туземцев под видом "этнографических исследований" – все это формы присвоения Другого через его сексуализацию. Колонизатор наслаждается не просто сексуальностью, а именно "примитивной", "нецивилизованной" сексуальностью, которая запрещена ему как представителю "высшей расы". Здесь мы сталкиваемся с тем, что Хоми Баба называл "колониальной мимикрией" – но в обратном направлении: не колонизированный имитирует колонизатора, а колонизатор тайно имитирует колонизированного, присваивая его предполагаемое jouissance.
И разве не в этом состоит окончательный парадокс империи: те самые люди, которые публично выступают за "цивилизаторскую миссию", тайно наслаждаются именно тем, что они официально стремятся искоренить. Колониальный проект, таким образом, содержит в себе семена собственного разрушения – не из-за сопротивления колонизированных, а из-за внутреннего противоречия в самой структуре колониального желания.
Так мы приходим к фундаментальному выводу: викторианская эпоха – это не просто время лицемерия и двойных стандартов, это лаборатория современной субъективности, расщепленной между публичным подчинением символическому закону и приватным трансгрессивным наслаждением. Чем жестче становились моральные нормы, тем изощреннее становились способы их обхода, и именно в этой диалектике запрета и трансгрессии конституировался современный субъект.
Викторианское общество создало уникальную либидинальную экономику, в которой моральность и аморальность не противоречат друг другу, а взаимно обуславливают друг друга. Без викторианской морали не было бы викторианской аморальности, и наоборот. Это не просто историческое наблюдение – это структурная необходимость, которая продолжает определять наши собственные формы наслаждения даже сегодня, когда викторианские нормы давно утратили свою силу.
И здесь мы сталкиваемся с подлинно травматическим осознанием: попытки установить идеальный моральный порядок неизбежно порождают свою тень – пространство трансгрессивного наслаждения, без которого сам этот порядок теряет свою либидинальную опору. Это урок, который мы должны извлечь из викторианского опыта: не существует морали без ее аморальной изнанки, и именно эта изнанка, это исключение, конституирует символический порядок как таковой.
Комментарии
ИИ? Прикольно в общем то.
Тут ошибка: империя нуждается в "нецивилизованном Другом" как в негативном основании собственной идентичности. Не нуждается.
Ну и дальше понеслось. Бремя белого человека определяется как имманентное свойство, типа раз "империя" значит надо кого то не имперского гнобить, чем сильнее - тем извращённее.
А могли бы сублимировать в науку и искусство))) строительство социализма наконец.
Это не ошибка, а неточность. Если империя претендует на Абсолют, то других вариантов она себе не оставляет. Издержки однополярности.
Ааа ну да) круть)) действительно, другая империя не может быть обоснованием идентичности если подразумевается что империя это Абсолют. Найс, вот и разница.
Как может существовать империя без варваркой окраины жаждущей колонизации?
Слабо расписать по Лакану чем отличается цивилизационный путь европейской мм империи от цивилизационного пути Российской империи?
Ты так жаждешь увидеть меня в тюрьме?
За Лакана? 0_о
Если сексуальность запрещена джентльменам - то откудав колониях оказалось столько метисов и мулатов? (в одной Индии порядка полумиллиона минимум "кутча-бутча" - из них даже есть маршалы и адмиралы)
Джентльмен к западу от Суэеца не отвечает за действия джентльмена к востоку от Суэсца.
Существует. Православное сознание. Если все остальные - тоже православные, то никакого отторжения у настоящего православного это не вызывает.
То, что вы описали, это попытка обществом навязать мораль, а не мораль, идущая из глубины души по своему хотению. И по глубинным свойства души.
Можно еще немного уточнить. Есть такое состояние, которое называется цело-мудрие. В православном учении так называется состояние, когда все силы души человека работают вместе, согласованно, гармонично и в Боге. А когда человек живет по своим страстям, эти душевные силы отдаляются друг от друга, начинают противоречить между собой (рациональное сознание говорит одно, эмоциональное - другое, воля парализована). И что интересно, светская психология это состояние также называет шизо-френия (разъединенное сознание). Иными словами, с духовной точки зрения, все кто живут в грехе, уже имеют какую-то стадию шизофрении. Ну а дальнейшая динамика может быть разной. В исцеленное состояние человек приводится покаянием, переоценкой ценностей и участием в таинствах Церкви (исповедь, причастие).
Средневековая Европа (и викторианская, соответственно) просто сполна поимела духовные последствия католического и протестантского расколов. Разумеется, европейские философы пытаются даже до сих пор подвести под это дело теоретическую базу. Вместо покаяния и возвращения в православие.
Только в том случае, если они этот грех не приемлют. Тогда, действительно, наказание за грех наступает незамедлительно.
Какое отношение англикане имеют к католикам и тем более протестантам?
Не совсем понял вашу мысль. Если не приемлют грех - за это сразу наказание? За что же тут наказывать?
Самое непосредственное, они также в расколе с православием. А по сути это те же протестанты, только с королем во главе церкви.
Так устроен этот мир. Если человек не приемлет убийство но убил, то страдать начинает сразу. Как Раскольников в «Преступлении и наказании». А если считает, что это не грех, а правильное действие, то может быть будет наказан после смерти, но при жизни страдать от этого греха не будет.
И в каком же году был этот раскол, если англиканская церковь ведёт свою историю с третьего века? А армянская церковь тоже, по-Вашему, в расколе с православием?
А из какой религии вы это почерпнули, если не секрет?
Англиканская церковь появилась в процессе реформации. Конкретно - при Генрихе VIII в середине 16 века. С третьего века христианская церковь в Англии была православной, с 11 века - католической. Отвечая на ваш вопрос, раскол был в 11 веке. К чести Англии, она довольно долго сопротивлялась католичеству. В Европе вообще много православных святых, тот же святой Патрик, он жил в 8 веке, то есть был православным. Жалко видеть, как его память сейчас изуродовали...
Армянская церковь, та что их основная, в Эчмиадзине - и тем более в расколе с православием, аж с 5 века, с того момента как они не приняли Халкидонский Вселенский собор и стали монофизитами-еретиками. Это все широко известная информация, наверное даже в Википедии есть.
Из непосредственного наблюдения за миром. Человек голоден, из еды только колбаса. Атеист поест и страдать будет только если колбаса окажется протухшей. Мусульманин будет страдать даже если колбаса свежая, но в ней есть свинина. Индуист будет страдать, если в колбасе есть говядина.
Про убийство, правда, «наблюдения» из художественной литературы. Вполне может быть, что Достоевский и Томас Харрис описали людей, которые в реальной жизни не встречаются. Но про «не укради» наблюдал непосредственно: есть те, кому красть более неприятно, чем страдать от голода, есть те, кто считает, что главное не попадаться, а на вопрос не считает ли своё поведение плохим, отвечает, что все воруют, значит и ему можно.
А как там будет после смерти, непосредственно наблюдать сложно. Тут уже только верить одному из Священных писаний или какой-то своей фантазии.
Да? Не знал. Считал, что это независимые ветви.
Это без разницы. Богу плевать, веришь ты в него или нет.
Грех, это отдаление от внутреннего покоя и удовлетворенности. Чем больше греха ты совершаешь, тем более неуравновешенным и неуспокоенным ты становишься. А это путь в ад. Ад на земле, а не после смерти так то
С чего это? Вот мусульмане считают грехом поедание свинины. Вы при поедании шашлыка становитесь всё более неуравновешенным и неуспокоенным и устраиваете себе Ад на земле?
А не живущие во грехе, отрицая желания взращивают маньяка психопата.
Совсем нет, живут в состоянии цело-мудрия. Не осуждаю тех, кому это состояние в принципе незнакомо, но оно возможно...
И не только православное. Практически любая мораль, которая определяется внутренней оценкой, а не внешней. Сюда и язычество попадает (как минимум, скандинавское, славянское и сибирское) и буддизм.
Дело даже не в навязанности. Схожие проблемы у китайцев, японцев и иудеев. Дело в том, что в этих обществах грех становится грехом только когда про него узнало общество. Тогда человек «теряет лицо».
У нас же даже в языке есть чёткое разделение на стыд (внутреннюю оценку) и позор (общественную оценку). И общественное мнение, что избегать надо того, что стыдно, а не того, что позорно.
Это обман. Идеальна та тирания что сможет притвориться природной естественной и интериоризироваться.
Для меня мораль это конвенция. А то что вы описали невротическая жажда Имперского Абсолюта.
Я про это и говорю. Если мораль это договорняк, то получается то, что описано у автора
Верно подмеченная двойственность викторианского периода - всячески поощряемая, культивируемая и строго соблюдаемая внешняя холодность и асексуальность, в то же время ведёт к внутреннему напряжению загнанной в подсознание жажды запретного и сексуального,
но,
это же всегда и во всем так - вечная, неубиваемая двойственность бытия, вечная изнанка всего, как двойственность света и тени, плюса и минуса, святого и порочного...
Наиболее парадоксально это соединено в иудаизме: в понятии и практике "миквы", очень трудный для понимания объект, глубинное понимание которого требует почти невозможного понимания (на грани чуткой интуиции) подсознательного в человеческом, религиозного таланта и мыслительной храбрости в понимании сакральных и святых вещей...
Alexsword обосновал цивилизационное правило: при исчерпании легко доступных ресурсов структурна самоуправления сообщества будут упрощаться. Оно работает и в обратную сторону. Викторианская эпоха в Британии совпадает с перманентным ростом добычи угля и, соответственно, роста природной ренты. Её часть направлялась на управление колониями и их индустриализацию. Другая часть потреблялась "джентльменами". Именно изобилие ресурсов породило сложные формы их самоуправления, как сообщества. То, что описано в головном тексте, это именно система самоуправления, включающая и удовлетворение разных потребностей. Это целостная система. Делить её на основе морализаторства, как сделал автор головного текста, неправильно. При исчерпании ресурсов система самоуправления в Британии упростилась.
Почему неправильно? В условиях избытка(достатка) ресурсов окажутся наиболее выпукло заметны архетипические для конкретного цивилизационного уклада казусы с моралью.
Кто то строит коммунизм, а кто то ножки роялю драпирует, обременённый белый человек.
Ради этого они готовы спалить в ядерном пожаре собственный остров. Получается, что так.
О, мортидо. Они инвестировали это стремление к самоуничтожению в 404))
Насчет «викторианской добродетели» и «высоких моральных стандартов», я бы поспорил. Лицемерие – вот неизменная черта английского общества, от прошлых веков и до настоящего времени.
Мне очень трудно представить британцев моральными даже в обыденном, бытовом смысле. Зная, какие подлости творят их корона, деньги (Ротшильды, Блэкрок), секретные службы и пр. - а разумный человек не должен этого не знать и не понимать - и при этом мнить себя моральными - это верх лицемерия и двоемыслия.
Просто ужас какой-то. Не то что высоко духовные личности в иных странах.
Пьяные страшные британские бабы, обоссавшиеся и валяющиеся после попоек по всей Англии прямо на улицах…
Тут Оруэлл явно неизбежен. Иначе придется признать, что сами есть обезьяны и животные.
Дживс и Вустер.
Сериал снят по мотивам цикла рассказов и романов П. Г. Вудхауза о молодом британском аристократе Берти Вустере и его находчивом камердинере Дживсе. Действия в телесериале разворачиваются в основном в Лондоне, его пригородах, и в Нью-Йорке в конце 1920-х годов годов. Берти Вустер — это молодой бездельник из «высшего общества», выпускник Итона, не блещущий умом, но добродушный молодой человек, истинный благородный джентльмен.
Берти и его друзья на каждом шагу ввязываются в дурацкие авантюры. Представители старшего поколения аристократии не отстают от молодёжи в умении влипнуть в идиотскую ситуацию. За решение их проблем, по своей воле или под принуждением, берется Вустер, но его гениальные комбинации только окончательно всё запутывают. И только невозмутимый, эрудированный и изобретательный Дживс способен спасти своего хозяина. ©
О! Именно это пришло в голову при упоминании о викторианских нравственностях
Вот ведь до чего можно докатиться, почитывая иногда с сортире викторианский учебник по домоводству.
А там мораль эта высокая была нужна только для того, чтобы закрепить деление на социальные страты.
Аристократ лучше обычного человека, потому что он высокой морали. При общей пиратской британской истории реальная аристократия не выводилась и ее приходилось создавать искусственно. То есть в пансионах прямо обучать детей элиты, как выглядеть лучше остальных и как производить впечатление, что ты лучше остальных.
И отсюда лицемерие, потому что нужно держать лицо, хотя на деле никто не лучше и не выше по моральным качествам, но нужно делать вид.
Им же не давали полезных знаний или реальных навыков, их учили и учат, как делать вид, что ты можешь поддержать беседу на любую тему, как носить белый костюм в колониях, как разговаривать с акцентом, как казаться, а не быть.
Более того, все, что полезно, разумно, экономно, доступно всем, натурально, приносит удовольствие - это все низкого статуса и для простых людей. Это как для женщины одеваться для мужчин и для других женщин - это разные навыки. Потому что это в одном случае сексуальность и удовольствие, а в другом статус.
Да Вы бредите. В бедных слоях мораль у многих была выше аристократической на порядки. Тем и жили / выживали. А про аристократов и их мораль на публике - куча произведений…
Вся "мараль" аристократов была только друг для друга. Слуги их и дворецкие видели такое, что Содом и Гоморра - образец морали в сравнении.
Я писала не про реальное положение дел, а про идеологию, которая порождала необходимость в лицемерии.
Возможность принадлежать к более высокому классу оплачивается лицемерием.
Ударим высоким штилем по человеческому абсурду в викторианском исполнении.
И резюмируем простой польской поговоркой что занадто то не здраво.
насчёт лицемерия и компенсации мысль интересная.
Также любопытная идея, что субъект поступает с другими так, как поступают с ним (колонизация колонизаторов через давление СверхЯ).
Спасибо за отзыв.