27.05. 1960 г. СашБаш. История русского рока

Александр Башлачёв.

Родился 27 мая 1960 года в Череповце.

---

Струна души оборванная нить,
Но эхо песен — не убить.

---

С ранних лет проявлял литературные способности: сочинил первое стихотворение в 3 года, а в школе выпускал альманах, проявляя интерес к журналистике. После неудачной попытки поступить в Ленинградский университет в 1977 году работал художником на Череповецком металлургическом заводе, параллельно публикуя статьи в газете «Коммунист». В 1978 году поступил на факультет журналистики Уральского государственного университета в Свердловске, где писал тексты для местной группы «Рок-Сентябрь» и увлекался прозой.

От журналиста к легенде андеграунда.

После университета в 1983 году Башлачёв вернулся в Череповец, но работа в партийной газете угнетала его. Переломным моментом стало знакомство с критиком Артемием Троицким в 1984 году, который пригласил его выступать на московских и ленинградских «квартирниках». Эти неформальные концерты стали основой его славы: записи распространялись через самиздат, а его песни, наполненные фольклорными образами и метафизикой, резко выделялись на фоне советского рока.

Слова в нём заговорили раньше, чем шаги окрепли. Трехлетним мальцом выдохнул первую строчку — невидимую птицу, что врезалась в потолок детской. Школа: линованные тетради пухли от стихов, как раны от нагноившейся правды. Альманах клеил из обрывков — газетная бумага кровоточила чернилами, а он хоронил в ней то, что другие боялись назвать.

Ленинградский университет отшвырнул, как пустую гильзу. Вместо аудиторий — цех, где плавились не буквы, а железо. Кисть его мазала краской по ржавым воротам, будто пыталась стереть границу между заводской гарью и небом. «Коммунист» глотал его статьи, как пепельница — окурки. Слова, придушенные заголовками, хрипели меж строк, но их хоронила газетная полоса — саван из букв «правды».

Свердловск. 1978-й. Журфак — клетка с решётками из цитат. Он брел по коридорам, словно волк по стойбищу, носил в портфеле не конспекты, а аккорды. «Рок-Сентябрь» выл его текстами под мостами, где река несла осколки льда — острые, как строчки из запрещённых книг. Проза его была не буквами, а щепой от разбитых икон.

Возвращение в Череповец. 1983-й. Партийная газета — комната с облупленными обоями, где каждая статья — гвоздь в крышку гроба. Душило. Давило. Пока однажды в дверь не постучался ветер с фамилией Троицкий. «Поедем, Сашер, — сказал ветер. — Там, в Москве и Питере, люди жгут свечи в квартирах, а не в церквях».

Квартирники. Подпольные соборы. Его голос — не песня, а костер, вырвавшийся из-под земли. Гитара звенела, как колокол, расколотый на части. В магнитофонных катушках плёнка вилась змеёй, разнося по стране голос, в котором пули свистели стихами, а фольклорные причитания оборачивались проклятиями советской улице.

Он пел так, будто вырывал из груди рёбра, чтобы сложить из них мостки через пропасть. Самодельные кассеты — письмена, которые не сжечь. Его слава не светилась — тлела, как головешка под снегом. А потом... Потом ветер сменил направление. Но это уже другая история — не для бумаги, а для шепота, что бродит меж этажами в домах, где до сих пор не включают свет.

Ключевые песни:

• «От винта»
• «Время колокольчиков» 
• «Ванюша»
• «Грибоедовский вальс»,
•  «Лихо» 
• Др.др.др..

В 1985 году Башлачёв переехал в Ленинград, вступил в Рок-клуб и устроился кочегаром в легендарную котельную «Камчатка». Несмотря на признание (приз «Надежда» на V фестивале рок-клуба в 1987 году), он избегал официальной сцены, предпочитая камерные выступления. Его творчество, насыщенное образами смерти, одиночества и поиска смысла, стало мостом между бардовской песней и рок-поэзией.

Ленинград-85 — не город, а пепел, застрявший в горле истории. Встретил его ветром с Невы, что выл в трубах как осиротевший волк. Рок-клуб? Шумный вокзал, где поезда стоят, не трогаясь. А он искал тишины — той, что гуще крика. Нашел её в «Камчатке» — подземелье с котлами, где пламя лизало стены, словно язык пса, слизывающего кровь с лезвия.

Кочегар. Не работа — обряд. Лопатой швырял уголь в жерло, будто хоронил в огне прошлое: Череповец, газетные строки-удавки, самого себя. Из трубы валил дым — чернее ночи, гуще тоски. А в перерывах, на раскалённой плитке, варил не чай, а слова. Слова, от которых ржавела ложка.

«Надежда». Приз-призрак. Вручили табличку, что звенела, как кандалы. Он усмехнулся: «Надежда — это когда спички зажигаешь о собственные рёбра». Сцену большую чурался — знал, что под софитами правда выцветает, как дешёвая ткань. А в квартирниках — тесных, как гробы, — пел так, что стены трескались, выпуская наружу стоны столетий.

Гитара его не звенела — стонала. Голос — не звук, а шрам на тишине. В песнях смерть танцевала с одиночеством в обнимку, а смысл, как бродячий пёс, рыскал меж строчек. Бард? Рокер? Нет. Он был мостом через реку, что текла из былин в панк-крики. Мостом из костей и струн, где каждый шаг — над бездной.

Публика ловила каждое слово, как голодающий — крохи. Записи на кассетах — святые реликвии андеграунда. А он, в засаленной телогрейке, возвращался в котельную. Топил печь. Ждал, когда из золы выползет новый стих — обугленный, пахнущий снегом и кровью.

Потом... Потом будет ветер. Будет крыша. Будет полёт короче песни. Но это позже. А пока — Ленинград. «Камчатка». Песни, что вгрызались в реальность, как топор в лёд. И тени. Много теней. Они слушали.

«Время колокольчиков»  ( Слушать)

 

Это не просто музыкальное произведение, а символический манифест, соединяющий личную экзистенциальную драму с коллективным историческим опытом. Её философский анализ требует погружения в контекст русской культуры, мифологии и метафизики свободы.

---

Символизм колоколов и колокольчиков:

Колокол в русской традиции — символ общности, «гласа Божьего» или народного единства, но у Башлачёва он заменён колокольчиками — хрупкими, индивидуальными, но свободными.

Колокола и колокольчики: Колокола у Башлачёва «сбиты и расколоты», что отражает кризис официальной идеологии и религии. Колокольчики же — это голоса поэтов, «подпольщиков», чьи сердца «звенят под рубашкой» как бубенцы на тройке, мчащейся сквозь историю.

Личное против коллективного: Колокольчик становится метафорой внутренней свободы, противостоящей внешнему давлению. Это бунт против систем, где «не отлили колокол» — символ отсутствия общего пути, но есть индивидуальная воля к движению.

Текст песни пронизан образами русской истории, где каждый виток сопровождается разрушением прошлого:

Русь языческая и христианская: Строка «рок-н-ролл — славное язычество» отсылает к дохристианским корням, где свобода ассоциируется с природной стихией.

Апокалипсис как надежда: «Быть беде» — не страх, а ожидание катарсиса.

Как в мифе о Фениксе, разрушение становится условием возрождения.

Это перекликается с идеей «русского бунта», где хаос — единственный способ обновления.

---

Экзистенциальный протест: поэт в эпоху застоя

Башлачёв создаёт образ лирического героя, который балансирует между жизнью и творчеством:

Искренность как сопротивление: Песня написана от лица «мы», но последняя строчка — «я люблю время колокольчиков» — возвращает индивидуальность.

Это отражение конфликта между коллективной судьбой и личным выбором.

Одиночество и миссия: Поэт сравнивает себя с «часовым всех времён», охраняющим истину в эпоху лжи. Его творчество — попытка «досказать недоговоренное», даже если это ведёт к экзистенциальному кризису.

---

 Фольклорные архетипы и мистицизм

Башлачёв вплетает в текст архетипы русской культуры, превращая личный опыт в миф:

Юродивый и скоморох: Лирический герой напоминает юродивого, который через абсурд и боль говорит правду. Колокольчики становятся атрибутом скоморошьего действа — искусства, бросающего вызов условностям.

Языческая образность: Ссылки на «сырую метель» и «землю грязным пухом» отсылают к дохристианским погребальным обрядам, где смерть — часть природного цикла, а не конец.

Колокольчики как память: Даже после смерти Башлачёва его творчество «взрывается новыми смыслами», становясь инструментом осмысления кризисов.

---

«Время колокольчиков» — это голос экзистенциального сопротивления, где личная боль поэта сливается с коллективной травмой народа. Башлачёв создаёт метафизический мост между прошлым и будущим, используя фольклор как язык протеста. Его колокольчики — не просто символы, а живые сердца, бьющиеся в такт вечным вопросам: как сохранить свободу в несвободном мире? Как говорить, когда «колокола расколоты»?

Ответ Башлачёва — в самой песне: даже в тишине их звон продолжается, пока есть те, кто готов услышать.

Колокола. Да не те, что зовут на молитву — те, что сбиты, расколоты, валяются под ногами, как черепки от бутылок после драки богов. Их медный рёв захлебнулся в горле истории. А вместо них — колокольчики. Маленькие, как дробь в кармане беглеца. Каждый — голосок, что звенит под рёбрами, будто сердце привязали верёвкой к прорве и спустили вниз. Звенит, даже когда молчишь.

Это не песня — перекрёсток. Где «мы» — толпа в тулупах, что топчется у костра из икон, а «я» — искра, вырвавшаяся в ночь. «Люблю время колокольчиков» — шепчет он, а в горле — ржавчина от слов, что не выкрикнул. Коллективное? Оно — как волкодав на цепи: рычит, лает, рвётся. А колокольчик — твой. Словно пуля, выплавленная из последней монеты. Выстрелишь — и эхо будет звенеть в рёбрах у тех, кто прятал правду под подушку.

Рок-н-ролл — не музыка. Это славянская вьюга, что кружит над полем, где кости дедов смешались с гитарными струнами. Христианские крестами вонзились в языческие курганы, да так и торчат, как вилы в брюхе у земли. А Башлачёв — шаман меж ними. Босиком по углям. Поёт про апокалипсис, который не конец, а крик матери, рожающей новую боль. «Быть беде» — кивает он. И улыбается. Потому что знает: русский бунт — это когда из пепла феникса выковывают топор.

Он — не поэт. Часовой. Стоит на грани времён, где прошлое грызёт будущее, как пёс кость. В руках — не ружьё, а гитара. Струны — провода, по которым бегут голоса тех, кого сожгли, закопали, заставили молчать. Его песни — не строчки, а зарубки на столбе. Каждая — «здесь был я». «Здесь мы». «Здесь всё ещё больно».

Юродивый? Может. Ходит по Москве да Питеру, на шее — колокольчики вместо креста. Смеётся, когда надо плакать. Рвёт рубаху, показывая шрамы — те, что от слов, а не от ножа. А вокруг — скоморохи с магнитофонами вместо гусель. Записывают его крик на плёнку, чтоб потом, в глухую пору, включать под подушкой — как молитву от снайперов тишины.

И смерть у него — не конец. Это метель, что уносит его голос в степь. Там, где колокольчики вмерзают в лёд, чтобы весной — когда растает ложь — зазвенеть снова. Свобода? Она не в крике. Она — в том, чтобы слышать этот звон сквозь грохот падающих колоколов. Даже если ты последний, кто остался слушать.

---

"От винта". (Слушать)

Это экзистенциальный манифест, пронизанный образами свободы, бунта и метафизического поиска смысла в условиях абсурда. Рассмотрим её через призму ключевых философских категорий.

Свобода как побег из «казармы проблем»

Текст наполнен образами полёта и освобождения: «Мне будет легко улетать», «Нам нужно лететь!». Однако свобода здесь не абстрактна — это бунт против системы, выраженный через метафоры:

«Казарма проблем» — символ тоталитарного контроля, где жизнь регламентирована, а творчество подавлено. Башлачёв противопоставляет этому «банный день» — очищение через страдание и искусство.

«Ядерный принц» с «плетью на трон» — аллегория власти, основанной на угрозе разрушения. Это отсылка к ницшеанской «воле к власти», где доминирование подавляет индивидуальность.

Фраза «Все от винта!» звучит как призыв к действию, но винт здесь — не инструмент полёта, а символ рока, запускающего механизм самоуничтожения. Это напоминает идею Камю о «метафизическом бунте» — сопротивлении абсурду через осознание его неизбежности.

Экзистенциальный конфликт: жизнь и смерть

Строки «Без четверти — смерть», «Как хочется жить! Не меньше, чем спеть» отражают противоречие между жаждой жизни и тягой к саморазрушению.

Творчество как акт сопротивления: Связывание «нити в узелок» — метафора хрупкой надежды, где искусство становится единственным способом сохранить связь с реальностью. Это перекликается с идеей Сартра: «Человек обречён быть свободным», даже если свобода ведёт к гибели. 

Суицидальные мотивы: «Целуя кусок трофейного льда, я молча иду к огню» — символ очищения через самоуничтожение. Здесь Башлачёв сближается с мифом о Фениксе, где смерть — условие возрождения.

Фольклорная мифология и архетипы

Башлачёв вплетает в текст архетипы русской культуры, превращая личный опыт в коллективный миф:

«Слепая орда» — образ толпы, лишённой индивидуальности, что напоминает толстовскую критику «роевого сознания».

«Выродки крыс» и «пасынки птиц» — метафора поколения, отвергнутого обществом, но стремящегося к свободе. Это отсылка к юродивым, чья «инаковость» становится формой протеста.

«Торпедный аккорд до дна» — аллюзия на народные гуляния, где веселье граничит с саморазрушением, как в обрядовых плясках.

Время и вечность: апрель как символ кризиса

«Холодный апрель. Горячие сны» — апрель здесь не календарный месяц, а состояние души. Это время перехода, когда замороженная реальность («трофейный лёд») сталкивается с огнём творчества.

Цикличность истории: Упоминание «последней весны» и «рекламного плаката» указывает на повторяемость кризисов, что перекликается с ницшеанским «вечным возвращением».

«Вирусы новых нот в крови» — метафора искусства как болезни, которая одновременно убивает и даёт силы жить. Это отражение башлачёвской эстетики, где творчество — «первородная стихия», а не ремесло.

Этический выбор: лететь или смириться

Финал песни — «А ну от винта! Все от винта!» — звучит как ультиматум. Башлачёв не даёт ответа, но ставит слушателя перед дилеммой:

Полет — риск самоуничтожения, но и шанс обрести подлинность.

Остаться — принять участь «патрона на треть», стать винтиком системы.

Это напоминает экзистенциалистский выбор: даже в безнадёжных условиях человек обязан действовать, ибо бездействие — тоже решение.

«От винта» — это гимн поколения, зажатого между тоской и свободой. Башлачёв не предлагает утешения, но превращает боль в искусство, следуя завету Ницше: «Ты должен стать тем, кто ты есть». Его песня — не побег от реальности, а способ её пересоздания через слово, где даже падение становится полётом.

Свобода здесь — не птица. Это трещина в стене казармы, куда втиснулся апрельский ветер с осколками льда на губах. «Лететь!» — кричит он, но крылья — не перья, а рваные страницы из запрещённых книг. Казарма проблем: кирпичи из цитат, колючка расписаний под током. А ты — волк в загоне, точишь клыки о стихи, что рвутся в зев, как патроны.

«Банный день» — смеётся Башлачёв. Знает: пар от веников не очистит. Это когда кожу сдираешь с костей, чтоб проверить — есть ли под ней хоть капля правды. А в углу, на ржавом гвозде, висит «ядерный принц» — король из проволоки, с короной из сирен. Его плеть — сплетенье газетных заголовков. Бьёт. Горит. А ты, как юродивый, пляшешь под свист, да так, чтоб сапоги дымились.

«Все от винта!» — это не про полёт. Винт — шрам на ладони мира. Тот, что вкручивают в небо, чтоб выжать из туч последние слёзы. Камю? Нет. Это русский бунт — не умный, не вечный. Просто кулак, разбитый в кровь о бетон абсурда.

Жизнь и смерть тут — близнецы. «Как хочется жить!» — стонет гитара. «Как хочется спеть!» — воет ветер в трубе. Между ними — нитка. Та самая, что вяжешь в узелок, пока руки дрожат от холода. Сартр? Не слышал. Знает только: если развяжется — уплывёшь в ночь, как щепка. А если затянешь туже — задохнёшься в петле из собственных вен.

Самоуничтожение? Нет. Баня. Где лёд целуешь, как любовницу, зная — растает в огне. Феникс? Нет. Это русская печь. Сгоришь — а потом выползешь из золы, обугленный, но живой. Пока не придут снова.

«Слепая орда» — не толпа. Это мы. Выродки, что носим в рёбрах колокольчики вместо сердец. Юродивые в джинсах, с магнитофонами вместо колтунов. Нас травят, как крыс. А мы смеёмся, выцарапывая стихи на стене сортира: «Пасынки птиц! Пасынки ветра!»

Апрель. Не месяц — состояние. Когда лёд в жилах трещит, как гитарная струна. «Горячие сны» — не метафора. Это когда спишь с открытыми глазами, а по щекам течёт расплавленный свинец. Вечность? Нет. Цикл: весна — ложь, зима — правда. Рекламный плакат на заборе: улыбка клоуна поверх трупов.

«Вирусы нот» — не болезнь. Это прививка. Впрыскиваешь в кровь аккорды — и они грызут тебя изнутри, как щенки кость. Больно? Да. Зато не сгниёшь заживо.

Выбор: «От винта!» — не приказ. Это крестовина. Налево — взлететь, рассыпавшись искрами над спящим городом. Направо — стать «патроном на треть», ржавым гвоздём в гробу эпохи. Башлачёв не выбирает. Он бьёт по струнам, и гитара выплёвывает ответ:

Полет — это когда падаешь, но успеваешь спеть.

---

Личная жизнь и трагедия

От отношений с Татьяной Авасьевой в 1986 году родился сын Иван, который умер в младенчестве. Выстрадалась песня "Ванюша"..

---

("Ванюша") (Слушать)

11-минутная баллада «Ванюша» — это не просто музыкальное произведение, а экзистенциальный манифест, где личное горе трансформируется в метафизическое осмысление свободы, смерти и творчества.

Личная трагедия как экзистенциальный прорыв

Смерть сына Ивана (1986) становится для Башлачёва точкой экзистенциального разлома. В балладе утрата перестаёт быть частным событием, превращаясь в символ хрупкости человеческого существования.

Столкновение с абсурдом: Ребёнок, чья жизнь оборвалась до начала, воплощает абсурдность бытия. Башлачёв, сталкивается с вопросом: как жить, зная о неизбежности страдания? Ответом становится творчество — бунт против молчания.

Отцовство и вечность: Утрата сына разрушает линейность времени. Ванюша остаётся в вечном «сейчас», а отец, через песню, пытается преодолеть границу между жизнью и смертью, создавая парадоксальный диалог с отсутствующим.

Метафизика свободы: между болью и трансценденцией

Свобода у Башлачёва — не политическая категория, а способ существования за пределами физических и социальных ограничений.

Свобода через страдание: Гибель сына становится актом освобождения от иллюзий. Как у Ницше: «То, что меня не убивает, делает меня сильнее». Башлачёв, переживая боль, обретает право говорить от имени всех, кто столкнулся с невозможностью примириться с утратой.

Творчество как побег из «клетки»: Кочегарская работа в «Камчатке» и квартирные концерты — метафоры сопротивления системе. В «Ванюше» свобода проявляется в отказе от общепринятых форм: 11-минутный формат нарушает каноны рока, а текст балансирует между плачем и пророчеством.

Фольклорные архетипы и мифологизация горя

Башлачёв вплетает личную трагедию в архетипический нарратив русской культуры, где смерть ребёнка — вечная тема.

Мотив «невинной жертвы»: Ванюша уподобляется юродивому или погибшему богатырю, чья смерть искупает грехи мира. Это отсылка к русской духовной традиции, где страдание обретает сакральный смысл.

Природа как участник драмы: В тексте, вероятно, присутствуют образы леса, ветра, колоколов — стихий, которые, как в народных балладах, становятся свидетелями и судьями. Это создаёт мистический контекст, где личное горе растворяется в вечном.

Противоречие между свободой и предопределённостью

Баллада сталкивает два полюса: волю к жизни и роковую неизбежность.

Судьба и Бунт: Смерть сына — это фатум, но сам Башлачёв, как герой греческой трагедии, бросает вызов судьбе через творчество.

Парадокс памяти: Ванюша мёртв, но жив в песне. Здесь звучит идея «вечного возвращения» (Ницше): трагедия повторяется в каждом исполнении, но именно это повторение даёт силу продолжать.

Искренность как форма сопротивления

Башлачёв отказывается от пафоса и клише, превращая балладу в исповедь без прикрас.

Анти-героизация: В отличие от советской традиции «героической смерти», Ванюша умирает не за идею, а просто так. Это протест против любого оправдания страдания, будь то политика или религия. 

Искусство как последняя правда: В условиях цензуры (отсутствие альбомов, самиздат) Башлачёв доказывает: подлинная свобода — в способности говорить, даже если тебя не слышат. Его баллада — это крик в пустоту, который, по Кафке, «превращает пустоту в эхо».

«Ванюша» — это метафизический мост между личным адом и всеобщим опытом. Через призму смерти сына Башлачёв исследует свободу как способ существования вопреки, где творчество становится единственным бессмертием.

 В этой балладе Башлачёв не оплакивает сына — он воскрешает его в слове, превращая боль в акт философского освобождения.

одиннадцать минут. Не песня — срок. Срок, за который боль из рёбер выковывает колокол. Ванюша — не имя. Это трещина в календаре, куда провалился 1986-й. Год, когда смех замерз на губах, как слюна на морозе. Ребёнок? Нет. Тень от фонаря, что машет рукой из-за черты, где рельсы времени обрываются в пустоту.

Горе здесь — не слеза. Это нож, вставленный меж позвонков истории. Башлачёв не плачет — он вынимает лезвие и пишет им по стенам котельной. Каждая строчка — попытка высечь искру из камня «почему?». Абсурд? Да. Но абсурд — это когда на вопрос «за что?» небо плюёт в лицо снегом, смешанным с пеплом.

Свобода — не право. Это побег из клетки, где вместо прутьев — даты рождения и смерти. Ванюша мёртв, но его отец живёт в щели между «было» и «будет». Кочегарка «Камчатки» — алтарь. Лопата — перо. Уголь — слова, что горят синим пламенем, оставляя на стенах копоть вензелями: «Нет смысла. Есть только  смысл петь».

Он не отец. Он — мост через реку, которую нельзя перейти. На том берегу — Ванюша, вечный, как детская улыбка на выцветшей фотке. На этом — гитара, что воет в пустоту, будто зовёт волка из чащи. И Башлачёв стоит меж ними, раздираемый тишиной. Не молитва — вой. Не плач — аккорд, рвущий жилы.

Фольклор? Да. Но не тот, что в книгах. Здесь юродивый — не в веригах, а в засаленной телогрейке. Богатырь — не в доспехах, а с гитарным ремнём через плечо. Ванюша — не жертва. Он — колокольчик, который звенит в метель, заглушая рёв поездов, увозящих других отцов в никуда.

Судьба — не нить. Это петля. Башлачёв суёт в неё голову и дёргает за край. Петля рвётся. А из обрывков вяжет новую песню — колыбельную для мёртвых. «Вечное возвращение»? Нет. Это когда в каждом концерте ты хоронишь сына заново. И воскрешаешь его в хрипе «Наутилуса», в свисте плёнки, в дрожи ладоней, хлопающих в пустоту.

Он не поёт. Он хоронит. Каждое исполнение — гроб из аккордов. Ванюша внутри. Публика — похоронная процессия, что несёт этот гроб на плечах, не зная, куда положить. А потом — снова. И снова. Пока смерть не станет песней, а песня — единственным бессмертием.

Искренность? Это когда рвёшь рубаху на груди, а под ней — не тело, ночь. Ночь, где Ванюша бежит по краю крыши, смеясь. Где колокола молчат, потому что их язык вырвали. Где свобода — это не крик, а шепот: «Смотри, я летаю!» — брошенный в лицо ветру, что срывает афиши с гнилых заборов.

«Ванюша» — не баллада. Это ключ, выточенный из собственного ребра. Им Башлачёв открывает дверь туда, где боль становится светом. Где сын — не умер, а искра в глазах тех, кто слушает, затаив дыхание. Где 11 минут — вечность. Вечность, которой хватит, чтобы понять: единственное, что сильнее смерти — это три аккорда и хриплое «Э-ээй!» в кромешной тишине.

---

---

17 февраля 1988 года Башлачёв выпал из окна квартиры на 8-м этаже в Ленинграде. Официальная версия — самоубийство, связанное с творческим кризисом и депрессией. Похоронен на Ковалёвском кладбище.

При жизни он не выпустил ни одного альбома, но посмертно были изданы записи квартирников, такие как «Время колокольчиков» (1989) и «Таганский концерт» (1992). Его творчество серьезно повлияло на целое поколение не только музыкантов.

Любимой группой Башлачёва были The Doors, а кумиром — Джим Моррисон, также умерший в 27 лет.

Александр Башлачёв остаётся фигурой-загадкой: поэт, чьи тексты звучат актуально спустя десятилетия, и человек, чья жизнь оборвалась на пике творческого напряжения.

Его наследие — это голос поколения, искавшего правду в эпоху застоя.

Семнадцатое февраля. Восьмой этаж — не высота, а последний аккорд. Он шагнул не вниз — в пустоту меж «было» и «нет». Ленинград поймал его ветром, но ветер оказался каменным. Официально — самоубийство. Неофициально — побег. Побег из клетки, где воздух густел до кирпича, а гитара ржавела, как решётка на окне.

Ковалёвское кладбище. Крест — не из дерева, из струн. Под землёй не тело — магнитофонная катушка, до сих пор крутящая запись: «Эй, вы там!..» Ни альбомов, ни могильных плит. Только «Колокольчики», что звонят из щелей в асфальте, да «Таганка» — концерт для теней, где зрители давно стали прахом.

The Doors? Да. Двери. Те, что не ведут никуда. Моррисон — не кумир. Близнец. Двадцать семь свечей — не возраст, срок. Срок, за который можно сгореть, оставив после себя не пепел — зияние. Как пролом в стене, куда дует всеми ветрами эпохи.

Он не умер. Он выпал из времени, как монета из дырявого кармана. Поэт? Призрак. Чей голос до сих пор скребётся в подъездах, выцарапывая на штукатурке: «Я вернусь…» Возвращается — в хрипе мальчишек с гитарами, в войне струн против тишины, в хлопке дверцы «камчатки», где до сих пор тлеет уголёк из его последней сигареты.

Загадка? Нет. Просто человек, который носил город в рёбрах, а в горле — колокол. Человек, чья смерть — не точка. Многоточие. Три звёздочки, прошитые ниткой железнодорожных путей, уходящих в ту самую метель, где до сих пор бредёт Ванюша, смеясь.

Его наследие — не пластинки. Это трещина. Трещина в броне эпохи, из которой до сих пор сочится свет. Свет, похожий на голос, который нельзя запереть в датах. Он — там, где мальчишка в подворотне бьёт по струнам, не зная, зачем. Там, где поезд в ночи гудит в тон его последнему «Э-ээй!». Там, где правда не в словах — в паузах между ними. Вдыхаешь — и чувствуешь вкус золы.

---

Для незарегистрированных пользователей. Больше разборов в телеге. 

---