Пока помню. Мемуары в художественной форме (выдержки)

ГЛАВА 8. ПЕТЯ ИДЕТ НА ПЕТТИНГ.

Февраль 2014 г.

У симферопольского «пентагона» кишело людьми. Милиция (у них тогда была милиция) пыталась жидкими шеренгами разделить голубые флаги со стилизованной желтой буквой «Т» от трехцветных крымских и (пока ещё немногочисленных) российских. И с той, и с другой стороны мелькали жовто-блакитные. Они еще висели на всех госучреждениях и не вызывали реакции, которая пришла позднее.

В конце февраля в Крыму уже тепло, хотелось снять куртки и вязаные шапочки, но отличаться от теплолюбивых местных было нельзя. Меня поразила тогда черная мрачная одежда большинства присутствующих. С обеих сторон митинга готовились: бойцы выделялись от прочих цепкими взглядами и характерной походкой. Возрастом. Один неподалеку поставил свернутый прапор с высоким древком из легкой водопроводной трубы на бетон, раздался нехарактерный звук. – Дай сюда! – вырвал Ринат из рук владельца, и тот сразу же скрылся в толпе. Внутри полипропилена были вставлены два обрезка металлического прутка. Концы заточены на конус. Даже не арматура, всё продумано. У нас такие трубы белые, а тут турецкие, серые как волки.

Гомон матюгальников митингующих и ментов периодически разрывал колокольный звон соседнего кафедрального собора. Многие вокруг в этот момент старательно крестились. Мы, скользя мимо взглядом, отмечали реакции.

После обеда стало совсем невыносимо. Появились откровенно пьяные и накуренные. Волны раскачки усилились, с первой линии пахнуло хлорпикрином, скорые начали отвозить слабо стонущих задавленных. Продираться сквозь толпу стало затруднительно даже по краям. Под ногами валялись какие-то тряпки, слетевшая обувь, хрустели пластиковые бутылки. Поползли слухи о ножевых ранениях. Нам скинули свежую ориентировку: красные капюшоны. К тому времени это стало понятным и так.

Ринат прислонился к столбу, стянул вязаную перчатку и, не стесняясь уже, начал перематывать боксерский бинт на правой кисти.

— Ты-то чего с нами попёрся? – зло спросил он, перехватив осуждающий взгляд. Ему порвали рукав у роскошной кожаной косухи. Под ней, как и у большинства его подчиненных, имелся скрытник с полимерными бронепластинами. От кулака, ножа и пистолета. Хоть что-то. Ну, ещё кто-то, как и я, натянул «ракушки» и защиту голеней— под широкими штанами почти не заметно.

Я усмехнулся, не удостоив ответом — молодой ещё, не дойдёт. А в нашем возрасте надо вкладываться в нематериальные активы: впечатления и ощущения, например.

— Тебе оно надо? За свой-то счет?

— Надо-надо, — я похлопал его по плечу. — Все нормально: тут сейчас пишется история. Хочу быть причастным.

ГЛАВА 9. С ГАРМАЛОЙ.

Лето 2023 г.

— А Вы что реально не смотрели «Фантом»? Он был ужасно популярен.

— Не уверен, — признался я. — Может быть смотрел. Наверняка что-то смотрел. Сейчас уже не помню.

— Как так?! – изумилась Ева. – Как можно не помнить?!

— Бывает.

— Но, Вы же там, — она мотнула головой в сторону моей стопки из телефонов и планшета, — что-то да смотрите?

— Новости, — пожал плечами я. – Я ж говорил. Последние десять лет это отнимает массу времени. А еще мне приходится регулярно пересказывать их тем, кто лишен этой возможности или просто ничего не понимает.

— Я тоже последнее время ничего не понимаю, — сказала она вполне серьезно. – Расскажете?

— Всё на самом деле просто. Я Вас научу. На любом затейливом дереве за трепещущими листьями и тонкими ветвями необходимо видеть сам ствол, угол его роста, направление основных сучьев. Принципиальные изменения вектора при сильном ветре и прочих внешних воздействиях. Только поняв главное, можно продвигаться дальше. Иначе, можно сильно ошибиться, рассуждая о серьезном, например, по атипичному колебанию ветки, с которой взлетела птица.

— Ну, а кротов, подгрызающих корни, Вы тоже видите?

— Не вижу, но знаю, что они есть, — засмеялся я и добавил: – По многочисленным кучам вокруг как минимум. Разве что, размышляя о их рационе, мне представляются всякие черви, да лягушки. Но Вашу мысль я понял.

— А что Вы думаете, например, про вот это? – она показала сообщение в новостной ленте.

— Рассуждаем так: Крысы возвращаются на корабль. Хотят зарабатывать на этом корабле под названием «Родина». Хорошо же? Или нет? Опять имеем выбор меньшего зла. Промежуточный вывод: с крысами лучше, чем в воде среди обломков. Которых они ожидали. Ну, и можно сделать еще несколько заключений. Рассуждений о сущности крыс и достоверности восприятия их как маркера, как флюгера, отражающих невидимую часть информации.

— Ну, так можно все объяснить!

— Если известны достоверные факты, — заметил я. – А вот с получением таковых из тонн пустой породы нужен опыт. Да и объяснить можно, вот оправдать – не всегда. Далеко не всегда. Впрочем, обычно этого и не требуется.

— Требуется.

Я пожал плечами:

— Наша страна уже достигла того уровня разобщенности, даже окукливания большинства субъектов, что очень-очень не всем требуется озвучивать свою оценку. Зачем? Люди не то, что не знают соседей, они не хотят их знать, это уже как бы (простите за это выражение, я иногда использую что-то подобное в ироническом ключе) нормально. Да что там соседи! В семьях общих интересов стало на порядок меньше: каждый сидит в своем смартфоне, в своих сетях, смотрит свои новости, свои фильмы. Готовят и едят зачастую тоже разное. Отдыхают нередко раздельно, спят в разных комнатах: так полезнее для здоровья. Иногда пересекаясь.

— Та же история и с друзьями-подругами: банально некогда встречаться… А порой и незачем.

Ева задумалась о чем-то своём, я поспешил смазать ее циничность ее последней фразы:

— Конечно, незачем – сейчас такие технологии, что прекрасно можно проводить даже коллективные пьянки. Я уж молчу о возможностях личного общения почти в любом формате.

Ева заглянула мне в лицо и произнесла загадочным тоном:

— А с Вами интере-е-е-есно поговорить.

— Спасибо, с Вами тоже.

— Общего у нас, как я поняла, разве что постоянные разъезды и осанка? – она подмигнула. — Не так ли?

Я отметил провокационность вопроса. Хотите поиграться? А мы такие, типа не поняли. Хорошо, вот Вам, ловите:

— Вы служите, я служил. Что-то общее есть. Оба-два не работаем.

Повисла пауза. Обдумывает степень сарказма? Не исключено, но вряд ли. Служба — это не работа, это не всем дано. Не то, что исполнить, даже понять. Проникнуться. Даже осознать — не всем. Честь. Дуэли. Готовность умереть. Драться с азартом. Схватка – это весело, если отстраниться от понимания того, что ты и твой визави — всего лишь средства для достижения чужих целей. Отстранись! Ты – не чей-то наконечник копья, ты сам по себе. Чувствуешь гордое пренебрежение, зов боя. Этот богатый гормональный коктейль – вот, зачастую единственное утешение гладиатора. Но это личное. Для остального нужны достойная идеология и деньги.

— Слушайте, — прищурилась Ева. — А чем Вы вообще занимаетесь?

Ну вот, началось… Так приятно порою скользить по волнам, бодрящий ветерок, легкий флирт, прощупывание… И тут хрясь! – и ты под водой ловишь воздух. Зачем тебе это, попутчица? Для чего укорачивать дистанцию? Только лишь для энтомологической булавки – пришпилить и подписать: это, оказывается «плебс обыкновенный», но с интересной мутацией?

— Я ж говорил, — сказал я уклончиво, — в свободное от жизни время я раздаю советы. Тактические и стратегические.

Она отчего-то не зацепилась за то, что для меня эта самая жизнь, а спросила удивленно и, как мне показалось, искренне:

— Какие ж сейчас могут быть стратегии!? Здесь?!

— Горизонты у всех разные. А некоторые цели общие. Даю рекомендации и алгоритмы поведения.

— Этим и живёте? Не верю ни капли, – усомнилась Ева.

– Вы же спросили в смысле занятия? А не про то, как я зарабатываю, — раздраженно парировал я, но, увидев неопределенное покачивание ладонью, мол, не совсем, пояснил:

– Берусь за некоторые, хм-м, нерегулярные проекты. Если они меня по каким-либо причинам заинтересовали. Ну и… есть еще всякое… сейчас уже ненужное имущество. Коммерческая недвижимость, оборудование, станки. Это приносит кое-какие арендные деньги.

— Аренда? Зачем Вам такой скучный бизнес? — поморщилась Ева. — Он же примитивен! И наверняка малодоходен?

— Отчасти согласен. Отчасти. Как бы Вам объяснить?

Я задумался: поймёт ли? Дело в том, что для того, чтобы что-то отскладировать и уйти от активных дел, нужно суметь это что-то вырастить. А это было не самое примитивное занятие. Даже наоборот. Увлекательное порою. Зачастую еще и опасное. И, ужасно затратное по времени. Ладно, объясню по-другому.

— Жизнь у меня как ни странно одна. Поэтому на получившуюся разницу в прибыли, точнее в доходах, я купил время. Свое время. Могу сейчас ехать вот так неспешно, пить мате с гармалой, разговаривать с Вами. А мог бы ишачить, как раньше, с гораздо большим материальным выхлопом, простите, результатом. В-общем, банальный вопрос расстановки приоритетов.

— И не скучно так… ехать?

— Иногда зависит от попутчицы, — я подмигнул и долил себе из термоса. – А вообще, я – хозяин своей жизни. Когда скучно – создаю суету. Это отнимает ресурсы, но придает этой самой жизни какой-то псевдосмысл.

— Вам за последние пять лет бывало скучно?! Здесь? — фыркнула попутчица. — Да Вы — страшный человек!

— Мне за последние десять, отставить, восемь лет стало так скучно, что… Впрочем, это от разочарования…Ну, быть может на контрасте. А может быть просто выгорание. Хотя вряд ли…

Ева вопросительно смотрела на меня. И я продолжил:

— У меня ощущение, что человечество надорвалось. И я не могу убедить себя, что это не так.

ГЛАВА 10. АТТРАКЦИОН.

35 мая 2024 г.

— Мы в прошлый раз не договорили про спектакль. Кроме содержания, что тебе еще не зашло, как ты любишь выражаться?

— Мне не нравится примитивизм театральных техник, — осторожно сказал я, памятуя московские обиды. — Вот все эти качели голосом, переходы в одной фразе от скороговорки к просто неприличному растягиванию слов… Игра тембром. Шепот, переходящий в крик. Не знаю. Мне не нравится. Неорганично как-то. Вижу эти нитки. Извини.

— А тебе и не должно быть органично! — Ева щелкнула пальцами и задорно подмигнула. — Ты про это не думал? Тебя как зрителя нужно спровоцировать, зацепить, утащить на эти качели, прокатить вместе. Чтоб ты прочувствовал все эти взлеты и падения. От эйфории до апатии, от «люблю» до «ненавижу»! Это ж своего рода аттракцион!

— А потом спустился на землю, и простите, стошнило.

Ева рассмеялась:

— Ну, это с непривычки: обычно люди идут на представление, на аттракцион, чтобы получить удовольствие. А потом вернуться в свою спокойную, порою скучную, жизнь. Постоянно жить на качелях большинство не способно.

— Слушай, — прищурился я. — А ведь, если задуматься, то у нас, почти у каждого, есть своего рода персональные качели. На которые мы с завидным упорством регулярно влезаем ради получения каких-то эмоций. Невзирая на последствия.

— Аттракционы попадаются разные, — заметила Ева, хохотнув, — У меня это, скорее, какая-то бешеная карусель. И мне пока нравится.

– А для меня лично карусель хуже качелей. В ее однообразии заключена какая-то безысходность. Плоскость. Хотя при должной скорости улететь можно и с нее. Только в непредсказуемом направлении.

— Это точно. Есть ощущение, что все мы здесь сейчас живем на таких, — Ева покрутила пальцем в воздухе, стараясь подобрать подходящее слово, — глобальных качелях. Которые то ускоряются, то замедляются. Как волны. Но не останавливаются. Кого-то уже тошнит, кто-то улетел и разбился, кто-то закрыл глаза и затих.

— А кто-то продолжает с удовольствием раскачивать эту лодку. Помнишь большие советские качели «Лодочки» в парках? Хотя в твоем сознательном детстве их наверняка уже не было?

— Я понимаю, о чем речь. Видела, но не каталась. Они были для взрослых, их можно было, стоя вчетвером, раскачивать чуть ли не «солнышком» вкруговую.

— Примерно на триста тридцать градусов, — уточнил я. – Я «жил» на таких в старших классах: тренировал вестибулярку. Собирался стать моряком загранплавания. Небоскребы, пальмы, айсберги, далекие острова… Яхты, круизные лайнеры, шикарные автомобили, роскошные женщины… Хотел мир посмотреть.

Ева одобрительно покивала и покрутила двумя пальцами в воздухе: не жуй, дальше-дальше…

— Тогда ж, для простых смертных из провинции, способов это сделать было… шиш да маленько. Этот показался мне самым достойным: не надо шакалить по условной партийной линии, чтобы пару раз в жизни съездить в Болгарию и ГДР. Не надо рвать здоровье в большом спорте, чтобы посмотреть Париж или Калгари из окна автобуса. Это не моё. Я люблю погружаться не спеша. И регулярно.

— Я поняла, — кивнула Ева. И добавила детским голоском: – Ты не та-а-кой!

Я сделал вид, что, увлёкшись, ничего не заметил.

— И еще: я любил море. И сейчас люблю. Жду встречи с ним.

— Сейчас все проще.

— Да. Давно уже. Всё упростилось. И быть моряком стало не обязательным… А тогда тренировал свой сухопутный организм на качелях всех мастей. Эти самые «лодочки» были самые зверские в этой части.

— О! Там же еще на основании помоста, внизу, была такая специальная доска-тормоз! Помнишь? Дядечка-контролер нажимал педаль, эта штука поднималась, днище качелей её шоркало, и лодка замедлялась.

— Да, только она обычно не работала. Как и многое тогда… на закате Союза, — заметил я. — У нас эти качели, помню, тоже пришли в негодность. Одну лодку сняли, а оставшаяся висела на трех прутах, четвертый отварился. Раскачивалась она слегка боком, жутко скрипела, тряслась. Ужас! А мы все равно разматывали проволоку, которой ее привязывали, и качались. С дополнительной степенью риска даже было более захватывающе. Летишь, все скрежещет, дергается, и ты не уверен, что все закончится благополучно.

— Как сейчас.

— Да, как сейчас.

Я задумался: мои личные качели, которые я юзаю уже который год, это ведь тоже своего рода аттракцион. Это личный выбор для получения контрастных ощущений, болезненная зависимость от гормонального букета, который по-другому не формируется. Есть в этом что-то – сегодня ты пьёшь мутную воду непонятного происхождения и радуешься условному (или безусловному) дошираку, а через несколько дней уминаешь стейк под хорошее вино. Сегодня ты трясешься в попутном самосвальном кузове, накрытом сеткой. И молишься. А завтра — ты в комфортабельном кресле современной мирной «Ласточки». С корабля на бал. Из ада – в гламур. С земли войны — в безоблачное небо. И обратно. Как с бани на мороз. Терпимо. Только если есть надежда вскоре вернуться назад, в тепло… То-то и оно. Качели… Ты водку пьешь, а мы воюем. Ты сало ешь – а мы грустим.

Вчера основную часть твоей речи составляли многочисленные производные четырех бранных слов, а сегодня в твоей голове всплывают изящные лингвистические конструкции, абсолютно не требующие ни одного обсценного выражения. Впрочем, и здесь про некоторые персоналии (и ситуации) даже думается исключительно матом. Но мы с этим боремся. Как было написано на одном расхристанном танке: «Гневаясь — не согрешайте!».

Жизнь любопытна во всех проявлениях. Помните сентенции: «Лучший отдых – это смена деятельности», «Работу нужно менять каждые пять лет» и все подобное? Похоже, с возрастом потребность в этой самой смене деятельности становится сильнее и чаще, периоды укорачиваются, качели ускоряются, меняются роли, маски, декорации. Вся жизнь – театр? Скоро занавес?

ГЛАВА 11. МЫ РОСЛИ В ДРУГИХ ДВОРАХ.

Лето 2023 г.

… «Здесь пока еще тоже люди есть, нам не нужен трэш, мы не ценим жесть. На семи холмах заработал цех, выбивает, гад, русский дух из всех» -— зашептал мой смартфон, показывая, что звонит Тарен. Это его мелодия. Его слова. На него и стоят. Я вышел в коридор.

— Едете?

— Едем.

— И как?

— Хорошо.

— Тогда с днюхой! Всего самого. Как она?

— Кто?

— Соседка твоя. С «Фантома». Я же ж тебя к ней подсадил.

— А, ну да… Как? Нормально.

— Не выделывается?

— Да нет, все хорошо.

— Ну ладно. А то мой нынешний шеф говорит, мол, ты найди на вокзале какого-нибудь бомжа, и посади его с ней до Москвы. И всем будет хорошо: и бомжу, и мне.

— Не понял сейчас.

— Да, что-то он на нее обозлился. Он же её нанял, после съемок в Пятигорске, на какое-то мероприятие. У себя там в республике. По партийным этим делам. Показуха, короче, какая-то. Лично возил. В оконцове вот так вышло.

— А я, значит, вместо бомжа?

— Ну, что я зверь, что ли? Мне она очень даже симпатична. Были б ноги, сам бы скакал вокруг нее. А не рядом с… Ну, ты понял... Если б с тобой не пересеклись, так одних бы отправил. Я же ж билеты столбил, а не кто-то там!

— Я тебя понял, Тарен. Спасибо.

— Надо говорить: «Благодарю!» Благо дарю! Учишь, вас, учишь…

— Даришь-даришь. Ладно, бывай! Отбой!

***

— Продолжим? - спросила Ева, когда я вернулся в купе. — Вы мне не ответили, а мне интересно Ваше мнение.

— Обе стороны виноваты, — отрезал я. — Это очевидно. Недоработки налицо, раз получилось втянуть в такое.

— Так бывает.

— Только так и бывает.

— А как же тогда поговорка – «если драка неизбежна — бей первым»?

— А мы в других дворах росли, — пожал я плечами. — У нас таких поговорок не было.

— У нас тоже. Возможно, мы банально росли в другие времена?

— Ага. В вегетарианские, — я показал глазами на Евин контейнер с зеленью, и продолжил: — У нас тогда (да и позднее) вообще большинство конфликтов гасилось на одних базарах. На словах, простите. Поорали друг на друга, выяснили отношения. Не всегда, конечно — иногда приходилось бить за эти самые слова. Как бы дико это не звучало для большей части нынешней молодёжи.

— А потом: «Мама! Он первым начал!»

— Ага, — засмеявшись, подтвердил я. – Только без «мамы». А вот поговорка «Не ходите в этот лес – ничего хорошего» — была.

— Но в лес все равно ходили?

— А то! – подтвердил я, — Ходили всенепременно. И не единожды.

— И сейчас, я смотрю, ходите? – заметила Ева.

— Хороший вопрос… Сейчас нет, так… скорее по опушке прогуливаюсь. Я в империалистических войнах не участвую, — и, увидев вопросительный взгляд, пояснил: — Я тупо закидываю денег врачам. Которые там неподалёку, которых знал лично. А что они там с этими деньгами сделают – мне уже без разницы. На пилюльки пустят или банально пропьют – это уже их выбор. В конце концов, стресс тоже как-то нужно снимать. Ну, бывает, что-то в другом плане. Но уже не системно.

— А это — участие, это тоже участие.

— А как иначе? – пожал плечами я. – Нельзя проиграть. Иначе будет хуже. Тут как на неудачной прогулке с девушкой: попадётся тебе условный боксер, а не простой задира-хулиган, и огребешь ты, возможно, по полной. Или вообще… с ножом. Все может случиться. Но биться все равно надо – ты ж не один, не удерешь. Даже если девушка тебе не нравится. Или она вообще не твоя. Ты в данный момент с ней. Приходится участвовать.

— Сравнение хромает, но я, кажется, поняла. Принцип меньшего зла?

— Он самый. А сейчас деваться некуда – когда горит, не так важны причины пожара – надо тушить. Или помогать тем, кто тушит. Всё остальное – потом.

— А как отличить тех, кто тушит, от тех, кто наоборот, подливает… горючих жидкостей?

— Сложно порою. Тем более, что тушат иногда и встречным палом. Думать. Стараться… Не знаю…

— Вот поэтому я только с ужасом наблюдаю, — задумчиво сказала Ева. – Не комментируя публично.

— «С ужасом» — это правильно, — кивнул я, криво усмехнувшись. — Есть и такие, кто любуется. Фоточки делает. Иногда стараясь максимально приблизиться к пламени – так красившее и круче. Этих я особенно ненавижу.

Ева непонимающе заглянула мне в лицо.

— А вот про «только наблюдать» не согласен, — продолжил я, не реагируя. — Если ты физически хочешь отстраниться от этого огня, никак в этом не участвуя, не запачкаться ненароком – помогай погорельцам, которые около тебя. Тем, которых ты видишь, а то и тут можно ошибиться. Людям, которые лечат обожженных.

Из коридора вагона донеслось:

— Даколов, быстро сюда, я сказал! Больше ни на какие соревнования ты не поедешь, понял меня? Вернёмся, всё про вас отцу доложу!

— Он мне не отец! – отвечал мальчишеский голос.

— Тем более!

— Тренер лютует, — пояснил я. – Ребятишки сегодня подрались с какими-то кавказцами. На станции скорая прямо на перрон приезжала.

— Какое злое время… Этим ребятишкам, кстати, лет под двадцать. Большенькие.

— А те, пожалуй, раза в полтора старше. Но, тоже… Мускулы выросли, а мудрости еще не набрались. Непоротое упоротое поколение. Шансов пролюбить свою жизнь у них гораздо больше, чем у всех предыдущих поколений. Ох, хлебнем еще с ними всеми…

— Так брюзжали во все времена. Так это из-за них Вы уходили так надолго?

— Не совсем, — замялся я.

Что тут скажешь? Как объяснишь? Как тем сотрудникам, которые «вошли в положение» только увидев ВэБэДэшную корку? У одного при себе оказалась такая же. Никого не сняли с поезда. Под мои гарантии. А что я еще могу сделать? Говоришь что-то полезное, реально полезное, а слова как в песок. Они сейчас слушают, но не слышат. Сам такой был. Природа человека в определенном несознательном возрасте формирует своеобразный букет-сочетание гормонов, под действием которых молодые дурни забивают на этот пресловутый наказ — «не ходите в этот лес — ничего хорошего». Не все, но несколько рыл на стадо неизменно. И в этом новом лесу кого-то сожрут, а кто-то прирастит земли племени. Есть мнение, что этот процент отщепенцев и двигает условный «прогресс». Некоторым и возраст не помеха: не расстанусь с комсомолом – буду вечно молодым! Сколько таких за последние десять лет остались вечно молодыми? А социально недоразвитые дадут потомство.

— Выигрывать надо, — сказал я вслух. — На всех фронтах. И не важно, что говорят и думают про нас. Историю напишут победители. Иначе платить и каяться.

— Вот в 45-м мы победили. Это было для всех несомненно. Тогда и некоторое время после. И что там про это пишут и говорят сейчас?

— Так то Советский Союз победил. Страна, в которой мы с Вами родились, и которой сейчас нет. И людей, которые победили, нет. У нас свои задачи.

— Мы – наследники, — заметила Ева. — Поэтому имеем право.

— Наследники ленивые и глуповатые. В доставшемся по наследству огромном доме отдали половину комнат, сделали евроремонт в паре углов, снеся при этом часть несущих стен и не вставив окна в половине оставшихся помещений!

— Вы лично отдали? Вы лично сносили? К чему эта солидарная ответственность?

— Логично, — согласился я, задумавшись. –Тут со своими бы поступками разобраться… Да и сравнение с домом, честно говоря, тоже хромает.

— Хромает… Мы были совсем молодыми и по сути ничего не решали. Та страна просто уехала из-под нас. И под откос. Вдребезги. А мы остались.

«Остались. На её руинах под тем самым откосом. В пыли советских песен про «Мой адрес — не дом и не улица», фильмов и прочих останков той цивилизации» — подумал я, но в слух сказал лишь:

— Те, кто реально мог бы что-то сделать, остановить, разобраться, просто потерли руки.

— Мы остались. И у нас своя жизнь. Ход истории непреодолим, — пожала плечами Ева. — Главное, не попадать в ее жернова. А они крутятся непрерывно.

— Последнее время это — не жернова, это мясорубка какая-то, — заметил я.

— Здесь так всегда. Примите как данность.

— Я-то как раз это давно принял. И к определяющей роли личности в истории стал с некоторых пор вновь относиться с недоверием.

— Поясните? Про «вновь».

— А правы были коммунистические агитаторы и пропагандисты: законы истории непреклонно выкатывают на поверхность очередного подходящего случаю субъекта. И какими окажутся его ФИО – дело десятое. Найдется кто-то подходящий.

— Настоящих буйных мало – вот и нету вожаков? – процитировала она, кажется, Высоцкого.

— Хватает всяких, у нас же рынок: за денежку и/или власть всегда найдется тот, кто прикинется кем угодно. Да так, что ваш Станиславский уверует. А некоторое время назад я пребывал в лучшем отношении к человекам.

— Хорошо. Значит, с одним комплексом мы разобрались: не стоит переживать за то, за что не несешь личной ответственности. Интересно другое: а много ли Вы натворили персонально?

— Обманываться был бы рад, но жизнь устроена иначе.

 

ГЛАВА 12. ЦВЕТЫ НА ПОДОКОННИКЕ.

 

На пропускном пункте хохлов тогда все говорили по-русски, разве что с обычным южным гхэканьем и сменой переносов. Я не пОняла, чи шо? Даже их ссаный прапор, не отсвечивая, висел пожухлой тряпкой. У меня сложилось впечатление, что щеневмерлые погранцы стесняются, что стоят не на тех воротах. Виновато-щенячий и какой-то заискивающий взгляд, нетипичная малороссам грустная серьезность.

Паспорт я предъявил не тот, что получил, а «свой», доставшийся случайно еще в нулевых. История давняя, паспорт без прописки, кадр на фото был старше меня на несколько лет. С бородой, которую я тогда не носил. Но наступили времена, когда понадобились и паспорт, и борода. Последняя росла быстро. Вкупе с отращиваемой шевелюрой одним лишь триммером можно было менять внешность вполне эффективно. Однажды с Запорожья я возвращался с прической под расческу и гладковыбритым. А за неделю до этого въезжал лохматым и с трехсантиметровой щетиной. Меняя конфигурацию и длину которой я три раза добивался некоторой степени неузнаваемости. Паспорт я благополучно обменял по достижению сорокапятилетия его бывшего владельца с очень распространенными ФИО. За взятку в одном из учреждений ЮБК его сделали за несколько часов. Не то чтоб я тогда торопился, это было нужно скорее для проноса мимо базы данных. Которая, как я узнал, зияла весной 14-го многочисленными прорехами. Целый Росреестр с миллионами объектов сосал лапу еще пару лет после крымского референдума, а что там какие-то субъектишки! Кто их считает?

Теперь у меня два личных загранпаспорта, два паспорта РФ, два ИНН и два СНИЛСа. Возможно доживу до двух пенсий, что в нашей стране не очевидно. Две временных регистрации, одна постоянная. Из РФ выехал по одному, в 404 зашел (переход, да, где-то и пешочком!) по другому. Которому доверяю. И про который никому не говорю. Есть и третий, с вилами, но он служебный, его на крайний случай.

Пока все формально устаканилось, движуха через ленточку идет бойкая, паспорта ходят любые. Как и деньги. Всем пофиг. Бабло побеждает зло. Это тогда обнадеживало многих. Я же знал, что война неизбежна. Вопрос не закрыт, кейс (кейс во всех смыслах) нараспашку. Процессы идут серьезные и системные. Ящик Пандоры приоткрыли в Косово... «А чё так можно, что ле?». Теперь наши косплеят мирового жандарма. Африка, Сирия... Мутные союзы, хитрые «многоходовочки». Хотя, почему косплеят? Не так уж и давно Российская Империя вполне себе благополучно поглотила и переплавила массу народов и территорий. А Аляска? А Калифорния? А претензии на те же Босфор и Дарданеллы? Геополитические интересы актуальны при любых политических режимах. И всегда велась подрывная деятельность. Майданить у нас начали, пожалуй, еще в 1905-м… А если глубже? Разделы Польши и волнения, декабристы разбудили Герцена, народовольцы, прочие-разные группы и кружки… «Маладэц — отомстил за брата Сашу»... Эх! С другой стороны, жили б хорошо, не взлетела бы кастрюля...

Иногда думаешь, а ведь наверняка есть те, кто здесь, внутри, специально делает так, чтобы стало хуже. Маскируя благими намерениями. Как в лично наблюдаемые мною восьмидесятые. А теперь вот, тут у нас под боком, вырастили поколение, не знающее правды и способное воевать. Загадили мозг веселым, но заполошным, хохлам. У них теперь своя история. Своя страна. Своя правда. Гражданская война – лучший способ утилизации населения. Проверенный поджигателями в массе мест. Распри между родственниками – самые жестокие и бессмысленные. И долгие. Плавали, знаем.

В бусике до Николаева познакомился с какой-то мелкой тощей брюнеткой лет сорока в черных обтягивающих джинсиках. Стандартный для тех мест вызывающий макияж, нарощенные ресницы, волосы и ногти, аромат дорогих духов в розлив… Видавшие виды фирменные кроссовки. Усталые глаза.

Ехали долго. Выпили совместно две полторашки пива и мою коньячную фляжку, курили на остановках, постоянно опаздывая и раздражая водителя. К концу поездки мы уже договорились до того, что перед обратной дорогой я захвачу от нее доверенность на симферопольскую квартиру для сестры, да и вообще жить в Николаеве за недорого (дорого, тогдашние цены я знал) могу в её «гостинке».

Все наверняка думали, что мы пара, едем вместе. Я дотащил ее сумки до маршрутки, взял номер телефона и адрес, сошел раньше. Сказал только: скорее всего, приду, но не обещаю. А вот завтра однозначно готовься.

Это было удобно: по возможности я не ходил по назначенным дорожкам с выданными документами. Так безопаснее в наше время, как выяснилось однажды, когда судьба профессора Плейшнера миновала меня только по причине самонадеянности. Надеянности на себя. Меня ждали, а я не экономил, используя какие-то нищебродские предоплаченные хостелы, и куролесил в самой дорогой гостинице города. За свои деньги. Не жалея их. Потому что уже давно понял, что вкладываться нужно не только в материальные активы. Как там, у китайцев: никто не отнимет у меня только то, что я съел и то, что я видел?

Насчет второго я бы сейчас так однозначно не утверждал: память местами стирается настолько, что становится страшно. Впечатления, ощущения, эмоции размываются вполне себе благополучно… Один и тот же текст в журнале уже через неделю можешь читать без всякого дежавю.

Более того, эти последствия нарушения мозгового кровообращения могут оказаться опасными не только в медицинском смысле.

 

ГЛАВА 13. «ЭТИ».

Лето 2024 г.

       Когда пошёл дождь, мы уже сидели в ресторанчике. Столик, покрытый длинной алой скатертью с кистями, стоял у огромного окна-витрины с широким, заставленным колоритным хламом, подоконником. Прозрачная трамвайная остановка напротив мгновенно набилась людьми. Под маркизы окрестных заведений хлынули пешеходы. По тротуарам потекли реки. Со стороны Святой Софии послышался звук сирен. Принесли сырную тарелку и вино в широких бокалах.

— Я ж тут за год действительно почитал про тебя всякого, посмотрел.

— Не верь! — отмахнулась Ева, поморщившись. — Половина высосана из пальца! Я веду достаточно закрытый образ жизни.