Лежу я тут в чулане, пылью покрылся, паутиной оброс. А ведь было время — я, можно сказать, мир повидал! Не какой-нибудь картонный саквояжишко, а настоящий кожаный чемодан, с блестящими заклёпками и крепкими замками. Хозяин мой, Иван Петрович, таскал меня по свету, как верного пса. И хоть я не лаял, но службу нёс исправно.
Помню, как впервые попал в Париж. Иван Петрович, конечно, сразу в кабачок заглянул, а меня в номер бросил. Лежу я, значит, на кровати, а вокруг — роскошь: зеркала, ковры, люстры. "Эх, — думаю, — вот бы тут остаться!" Но нет, наутро опять в путь. То Берлин, то Вена, то Рим. И везде я — как символ солидности. Ни одной царапины, ни одного пятнышка!
А потом революция грянула. Иван Петрович, конечно, в эмиграцию подался. И я с ним. Только вот в Париже он меня чуть не потерял. Шёл по улице, зазевался, а я — хлоп! — на мостовую. Хорошо, прохожий поднял, а то бы остался я навсегда в этом городе, среди чужих чемоданов.
Но самое смешное было в Берлине. Иван Петрович, человек, в общем-то, аккуратный, вдруг решил, что я — это не чемодан, а тайник для контрабанды. Набил меня сигаретами, думал, через границу проскочит. А таможенник — бац! — и открыл. Ну, Иван Петрович, конечно, отбрехался, но я-то знаю: он потом неделю отходил.
Теперь вот лежу в чулане. Иван Петрович, видно, забыл про меня. А я всё помню. И Париж, и Берлин, и даже тот кабачок, где он однажды оставил меня под столом. Эх, жизнь-то какая была! А теперь — пыль да паутина. Но ничего, может, ещё пригожусь. Вдруг внук Ивана Петровича соберётся куда-нибудь? А я — вот он, готовый, хоть сейчас в путь!