Почему "Белая Гвардия" сдала Россию в 1918-1920

Многое из забытого, но чаще специально замалчиваемого, вновь представлено и объяснено в трудах замечательного русского историка Сергея Владимировича Волкова. Как то, что до 1917, лица, произведенные в офицеры по факту личного героизма или выпуска сокращенных офицерских курсов военного времени, автоматически становились дворянами, привилегированным классом, пусть не наследным, пусть их потомкам пришлось бы доказывать это достоинство заново, но шаг был сделан, и следующий был легче - законы Империи, предусматривающие защиту Отечества как привилегию, были в этом отношении чрезвычайно мудры. И то, что за три года Первой Мировой войны было произведено в офицеры 220 тысяч человек – больше, чем за ВСЮ ИСТОРИЮ РУССКОЙ АРМИИ (!) И что с начала войны потери офицерского корпуса в пехотных частях составили от 300 до 500% офицеров, и от 15 до 40 % - в артиллерии...

Как результат, наиболее распространенный тип «классического русского офицера», а именно - потомственный военный (во многих случаях и потомственный дворянин), носящий погоны с десятилетнего возраста — пришедший в училище из кадетского корпуса и воспитанный в духе безграничной преданности престолу и отечеству, практически исчез…

К концу войны ротами, а часто и батальонами командовали «офицеры военного времени», т.е. фактически гражданские люди, закончившие трех-четырех месячные курсы прапорщиков, к этому времени часть из них стала поручиками и штабс-капитанами, а некоторые даже капитанами (в подполковники офицеры военного времени, как не получившие полного военного образования, не могли производиться). Офицерский корпус к этому времени включал в себя всех образованных людей в России, поскольку практически все лица, имевшие образование в объеме гимназии, реального училища и им равных учебных заведений и годные по состоянию здоровья были произведены в офицеры. Кроме того, в составе офицерского корпуса оказалось несколько десятков тысяч людей с более низким уровнем образования. Генерал Головин сообщал, что из 1000 прапорщиков его 7-ой армии около 700 происходило из крестьян, 260 из мещан, рабочих и купцов и только 40 из дворян…

Эсер Шкловский в то же время писал: «Офицерство почти равнялось по своему качественному и количественному составу всему тому количеству хоть немного грамотных людей, которое было в России. Все, кого можно было произвести в офицеры, были произведены. Грамотный человек не в офицерских погонах был редкостью…»

У интеллигенции, как рассказывал тот же Н.Н.Головин, было гораздо больше возможностей устроиться, и в состав действующей армии, попадали как правило те, кто устоял от искушения «окопаться в тылу»; тем создавался своего рода социальный отбор - сортировка из наиболее патриотично и действенно настроенных, которые собирались и погибали на фронте, и уже всех остальных – тыловиков.

Генерал Гурко с пренебрежением говорил о «новом офицерстве, вышедшем из среды банщиков и приказчиков», заполнившем тыловое обеспечение.

После февральского переворота были отменены ограничения касавшиеся иудаистов, и к маю правительством Керенского было срочным порядком произведено и направлено в войска около 40 тысяч «новых офицеров». Это, наравне с печально известным приказом «Номер Один», исполненном словно под диктовку Германского Генерального Штаба, можно и считать началом конца.

В октябрь 1917 год вошли совсем другие офицеры… Офицерский корпус наполнился массой лиц не просто случайных (таковыми было абсолютное большинство офицеров военного времени), но и совершенно чуждых ему. Если во время беспорядков 1905–1907 гг. из 40 тысяч членов офицерского корпуса, спаянного единым воспитанием и идеологией не нашлось и десятка отщепенцев, примкнувших к бунтовщикам, то в 1917 году в офицерской среде оказались тысячи людей, настроенных не просто нелояльно, но и враждебно к российской государственности, а также и многие сотни членов революционных партий, ведших в войсках подрывную работу…

Телеграмма Главкома Северного фронта - начальнику штаба Главковерха от 6 марта 1917:

«Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав армии, нередко георгиевских кавалеров, в безвыходное положение. Аресты эти произведены в Пскове, Двинске и других городах. Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоружение офицеров, в т.ч. едущих на фронт, где эти же офицеры должны будут вести в бой нижних чинов, товарищами которых им было нанесено столь тяжкое и острое оскорбление, и притом вполне незаслуженное. Указанные явления тяжко отзываются на моральном состоянии офицерского состава и делают совершенно невозможной спокойную, энергичную и плодотворную работу, столь необходимую ввиду приближения весеннего времени, связанного с оживлением боевой деятельности…»

Наиболее частый «непробиваемый» аргумент от вечных ненавистников России, подаваемый с изрядной долей сарказма, звучит так – и почему это «Белая Гвардия» позорно «сдала» Россию, не осилила в гражданской войне «Красную Армию»? Гвардии не было... Гвардия усеяла собственными костьми поля сражений еще в 1914-15 годах. Свыше 60% выпускников пехотных училищ в 1916–1917 происходило из крестьян, и как остальные офицеры военного времени, не имея достаточного образования, они не являлись по существу носителями офицерской идеологии и понятий, хотя успели приобрети неплохую практическую подготовку и опыт войны. Можно понять разрозненность чувств этих людей, едва ли могших рассчитывать получить офицерские погоны в обычных условиях - они были более чем обостренными. Как бы то ни было, но подавляющее большинство офицеров военного времени, еще не войдя в соприкосновение с пропагандистами иного, не менее жертвенно выполняли свой долг, чем кадровые офицеры, и гордились своей принадлежностью к офицерскому корпусу. И погибли, не отражая врага внешнего, а усилиями врага внутреннего, развязавшего гражданскую войну.

Неистовый Ленин без устали кричал, что «офицерство» составлено из «классовых врагов рабочих и крестьян - избалованных и извращенных сынков помещиков и капиталистов»…

Но и после февраля 1917 года, еще до Октябрьской, положение офицеров превратилось в сплошную муку, так как антиофицерскую пропаганду большевиков, стоявших на позициях поражения России в войне, отныне ничто не сдерживало, она велась совершенно открыто и в идеальных условиях. Желание офицеров сохранить боеспособность армии наталкивалось на враждебное отношение солдат, распропагандированных большевистскими агитаторами, апеллировавшими к самым низменным сторонам человеческой натуры. Рядовое офицерство, несколько растерянное и подавленное, чувствовало себя пасынками революции и никак не могло взять надлежащий тон с солдатской массой. Но появился уже и новый тип офицера-оппортуниста, демагога, старающегося угождением инстинктам толпы стать ей близким, нужным и на фоне революционного безвременья открыть себе неограниченные возможности военно-общественной карьеры… Если большевики были откровенными врагами российской государственности, и их деятельность находила в глазах офицерства, по крайней мере, логичное объяснение, то едва ли не тяжелей воспринималась им предательское поведение по отношению к офицерскому корпусу деятелей Временного правительства. Последние, особенно Керенский, побуждали офицерство агитировать в пользу верности союзникам и продолжения войны, и одновременно указывали на «военщину», как на главного виновника ее затягивания.

Генерал Драгомиров отмечал, что «ужасное слово «приверженцы старого режима» выбросило из армии лучших офицеров... много офицеров, составлявших гордость армии, ушли в резерв только потому, что старались удержать войска от развала... Недостойно ведет себя лишь ничтожная часть офицеров, стараясь захватить толпу и играть на ее низменных чувствах».

Но это было еще лето 1917 года…

«Необходимо отметить, что состав офицеров далеко не обладает сплоченностью — это механическая смесь лиц, одетых в офицерскую форму, лиц разного образования, происхождения, обучения, без взаимной связи, для которых полк — «постоялый двор». Кадровых офицеров на полк — 2–3 с командиром полка, причем последний меняется очень часто «по обстоятельствам настоящего времени». То же происходит с кадровыми офицерами, которые уходят, не вынося развала порядка и дисциплины, нередко под угрозой солдат. Среди столь пестрого состава офицеров немудрено и появление провокаторов и демагогов, желающих играть роль в полку в надежде стать выборным командиром. Такие типы нередко попадают в комитеты, раздувая рознь между солдатами и офицерами в своекорыстных видах…»

(Из рапорта командира 37-го армейского корпуса командующему 5-й армией)

С августа по октябрь 1917 (еще до прихода к власти большевиков) последовали многочисленные перемещения среди командного состава, аресты и бесчисленные расправы с офицерами. Волна эта прокатилась по всей России. Одним из распространенных поводов для ареста производившихся по солдатским доносам, являлась «контрреволюционость» офицера. Офицеры разбились по группам, чуждым и даже враждебным друг другу: одни «поплыли покорно по течению», другие — объявили себя сторонниками Временного правительства, третьи, отрешившись от всяких дел, ждали возможности уехать домой, четвертые же понимали, что и дома им не удастся обрести покой, пока не будет сброшена революционная власть…

К ноябрю армия была практически небоеспособна. Величайших трудов стоило просто удерживать войска на позициях. Опасаясь целой, боеспособной армии как силы, способной выступить против них в случае попытки захвата власти, большевики продолжали прилагать все усилия по ее разложению. Первостепенное внимание уделялось физическому и моральному уничтожению офицерства — единственной силы, противодействующей этому процессу. Это стало «генеральной линией» большевистской партии. Ленин требовал без устали: «Не пассивность должны проповедовать мы, не простое «ожидание» того, когда «перейдет» войско — нет, мы должны звонить во все колокола о необходимости смелого наступления и нападения с оружием в руках, о необходимости истребления при этом начальствующих лиц и самой энергичной борьбы за колеблющееся войско».

Преуспели! Офицеры, распыленные в толще армии, были бессильны что-либо сделать… Как свидетельствовал один из очевидцев: «Невозможно описать человеческими словами, что творилось кругом в нашей 76-й пехотной дивизии, в соседней с нашей и вообще, по слухам, во всей Действующей Армии!... Еще совсем недавно Христолюбивое Воинство наше, почти одними неудержимыми атаками в штыки добывало невероятные победы над неприятелем, а теперь... разнузданные, растрепанные, вечно полупьяные, вооруженные до зубов банды, нарочно натравливаемые какими-то многочисленными «товарищами» с характерными носами на убийства всех офицеров, на насилия и расправы»...»

По всей стране прокатилась волна погромов. Сознанием офицерства, как писал другой свидетель тех событий, - «уже мощно овладела сумбурная растерянность, охватившая русского обывателя....Чем другим можно объяснить, что во многих городах тысячи наших офицеров покорно вручали свою судьбу кучкам матросов и небольшим бандам бывших солдат и зачастую безропотно переносили издевательства. лишения, терпеливо ожидая решения своей участи. И только кое-где одиночки офицеры-герои, застигнутые врасплох неорганизованно и главное — не поддержанные массой, эти мученики храбрецы гибли, и красота их подвига тонула в общей обывательской трусости, не вызывая должного подражания».

Часть офицеров, не представляя себе сути и задач большевистской партии, наивно полагала, что те, взяв власть, будут заинтересованы в сохранении армии (нормальному человеку, а офицеру в особенности, трудно было представить себе, чтобы могла существовать партия, принципиально отрицающая понятие отечества и всерьез ставящая целью мировую революцию). Впереди был декрет «Об уравнении всех военнослужащих в правах», провозглашавший окончательное устранение от власти офицеров и уничтожение самого офицерского корпуса как такового, а также декрет «О выборном начале и организации власти в армии»…

Множеству офицеров, пробиравшихся к своим семьям, так и не суждено было до них добраться. Опасность угрожала им всюду и со всех сторон — от солдат, которым могла показаться подозрительной чья-то слишком «интеллигентная» внешность, от пьяной толпы на станциях, от местных большевистских комендантов, исполкомов, чрезвычайных комиссий и т.д., наконец, от любого, пожелавшего доказать преданность новой власти доносом на «гидру контрреволюции». Сами офицеры и их семьи практически безнаказанно могли подвергаться нападениям уголовников, всегда имеющих возможность сослаться на то, что расправляются с врагами революции (в провинции грань между уголовными элементами и функционерами новой власти была, как правило, очень зыбкой, а часто ее вообще не было, так как последние состояли в значительной мере из первых). Невозможно точно сосчитать, сколько офицеров пало от рук озверелой толпы и было убиты по инициативе рядовых адептов большевистской власти: такие расправы происходили тогда ежедневно на сотнях станциях и в десятках городов. Впрочем, и это было только начало…