На чем сломалась армия 90-х

Существующий механизм прохождения по воинской службе предназначен для того, чтобы ликвидировать потенциальных вождей. И он успешно работает, оставляя основное поле деятельности тем, кто звезд с неба не хватает, а толпясь на своих ступенях, ревниво поглядывая по сторонам, дожидаются их раздачи. На рубеже тысячелетий «армия» - только прозвище... Уже к концу 90-х армия, хотя еще и являлась пугалом, но по факту, даже если бы нашлась группа офицеров, которая умудрилась бы поднять какую-нибудь воинскую часть, и даже несколько «условно боеспособных», но… по своему профессионализму являлась скорее пародией на армию. Настолько непрофессиональная в своих действиях, что выступив, мало отличалась бы от толпы на улице.

Но толпа более активна и целеустремленна, солдат же чрезвычайно пассивен. Подавляющее большинство призывников рассматривало свою службу как отбытие некого обязательного, едва ли не тюремного срока, который следует просто пережить, дождаться окончания «обязаловки», отпущенной государством. Появились новые солдатские поговорки, характеризующие собственное к нему отношение: «Если государство считает, что оно нас кормит, пусть также считает, что мы его защищаем!..» Оставалось ли государство в неведении? Или поступало так осознано? Да и существовало ли на тот момент само государство?

Легендарная неприхотливость русского солдата сошла на нет, когда вместо деревенских парней, которые издревна составляли костяк русской армии, простых и прямых рассудком, взращенных на природном, стали все больше поступать подростки рабочих окраин и «сотого километра», что, как заразу, внесли в армию замашки приблатненные, прихватили пены, не отсидев (с отсидками в армию не брали, исключение составлял лишь «стройбат»), внесли – впервые в истории русской армии – деление на касты: «дембелей», «дедков», «салаг» и прочих, едва ли отличающиеся от уголовной иерархии воров: «паханов», «мужиков», «сук» и «опущенных».

До 70-х никто не мог вспомнить факта так называемых «неуставных отношений» старослужащих к молодому призыву. С уходом ветеранов Отечественной постепенно исчезла практика прикрепления молодого солдата к старому, который полностью отвечал за него, в том числе за адаптацию и индивидуальную подготовку – что обеспечивало преемственность передачи навыков, неких секретов мастерства, лучшее «прохождение нормативов». Чем дальше государство отшагивало от социальной справедливости, того что объявило своим стержнем, на котором по сути и держалось все, тем более это корежило, опускало армию.

Власть истребляла армию во все время реформ, действовала в этом направлении вполне осознанно, потому теперь ей осталось только поддерживать состояние постоянной «неготовности» многочисленными структурными изменениями и системными издевательствами, которые отчасти носили и инстинктивный характер. Рабоче-крестьянская армия капитализм защищать не будет, а угрозу ему представляет. Удар по Армии был двойной, хотя били со всех сторон. Был момент, что главным казался материальный. Он разложил ее вверху и внизу, униженное оскорбленное среднее звено стало таять. Верхнее и нижнее сошлось на общем интересе – на воровстве. Впервые прапорщики сравнялись с генералами... Солдаты выстраивали собственные «линии справедливости»: едва ли не нормальным, уж во всяком случае привычным, стали голодные обмороки, поступления в госпитали с диагнозом «дистрофия» – солдаты-первогодки попросту недоедали, за их счет выживали те, кто прослужил дольше, считая это вполне справедливым, естественным и даже, едва ли, не законным. Ведь разве они сами не прошли через это?..

Скотское отношение друг к другу, а государства к офицерству, давление прессы, кующей собственное «общественное мнение», в 90-е взявшейся брехать с подвываниями на армию, чтобы остальным, враз определившись – «против кого сегодня дружат», было легче ее рвать. Словно разом спустили с привязи сотни осатаневших шавок. Тщательно замалчивалось общее: причины и следствия, но всякий единичный случай в более чем миллионной армии молодых людей в военной форме – скопления, большей частью (во всяком случае – ночью) предоставленных самим себе, воодушевлял пламенных борцов за свободу и демократию петушиного корреспондентского пера. Землячества, переродившиеся в кланы, групповщина, деление на касты, и как следствие - сведение счетов с сослуживцами и собственной жизнью… пусть меньшее в процентах, чем в тот же период на «гражданке», но каждый случай подхватывался «демократической прессой» и давал повод давить и давить Армию. Армия перестала быть Советской.

(1997 год – 487 самоубийств)

В Российской армии демократическими нововведениями принцип «отрицательного отбора» был доведён до абсурда. В армию, за редкими исключениями, попадали те, у кого не хватало возможностей от неё уклониться. Призыв стал питаться частью и человеческими отбросами. Величайшее «достижение» демократии — это призыв в армию людей, имеющих судимости. Раньше дело невозможное кроме специальных строительных батальонов. И эта категория людей стала формировать армию как организм. Но что гораздо страшнее, сложившаяся среда стала формировать и офицеров, чьим обязанностям выставили роль санитаров в этом заштатном сумасшедшем доме.

И бедствующий порой царствует. Только царство невелико недолговечно. Вот, казалось бы, понятное дело и каждому дураку – «не дели печь под зиму»! А лучше вовсе не дели. Многим народам России вбили в головы, что это вовсе не их Отечество.

Россия всегда была сильна общенародным призывом. На войну ли, на общесоюзную стройку или целину, помочь соседу покрыть хлев, убрать сено до дождя, до грозы…

Армия по призыву сломалась на главном - земля и недра уже не принадлежали Общине (государственному образованию). Знание, что это - совместное владение, что существуют какие-то социальные гарантии общей справедливости, равной для всех, позволяло обществом, призывом этого общества, их защищать. Противный подход размывал понятие Родины. Воевать за чьи-то там нефтяные вышки? – говорили все чаще. Перевод на «профессиональные» вооруженные силы, на «контрабасов» - контрактников, имел под собой логику защиты частной собственности, но не государства. Наемники в собственном государстве защищают только «кассу» – таково их предназначение.

Казалось бы, неосмотрительно они так с армией. Армия не только воюет, это, пусть сегодня и плохонькая, но «общественная организация». В том то и дело – общественная! Общество, едва ли не община, разве можно оставить такое вне внимания? Расчехвостили, опорочили, и осталось лишь природное, самодеятельное: «Воин – не воин» - деление человеческих существ от всех времен. Таковым оно было и будет, как бы не хотелось многим видеть обратное. Едва или по духу, едва по профессии.
В тяжкие времена Россия призывала к себе своих воинов, «людей от сохи и меча», полагалось на них. В мирные – относилась чрезвычайно уважительно. Когда общество больно, первый признак - оно пытается измазать, уровнять до себя, до собственной болезни институт воинов. Словно само общество инфицировано на самоуничтожение…
«С потерей Москвы не потеряна Россия!» - вспоминали в те годы, как утешение, знаменитое Кутузовское. Нет – потеряна. Москва тех лет, хватающая все и рассовывающая по всем углам на «черный день», словно не желала замечать, что этот черный день уже давно стоит над всей Россией…
Правда и то, что потомки (если таковые останутся), глядя на нас, будут с недоумением чесать затылки, почти как мы, когда рассматриваем Смутное время – удивляясь, как это можно было допустить до такого?