Размышления об экономическом росте и будущем(Статья первая).2. Трансформация идей об экономическом росте

Экономический рост и его роль в предшествующий период.

      Постоянный экономический рост является одним из важнейших признаков индустриального принципа производства, отличающего его от докапиталистических экономик [об этом свойстве см., напри-мер: Kuznets 1966; Gellner 1983; Геллнер 1991; Abramovitz 1961; Полетаев, Савельева 1993; Гринин 2003; 2009; Grinin 2006; 2007a; 2007b; Гринин, Коротаев 2009]. В марксистской политэкономии это «стремление» капиталистической экономики к постоянному росту довольно удачно называлось расширенным воспроизводством [Маркс 1960][1]. Стремление к расширению производства (что, собственно, и составляет основу экономического роста) было важнейшей причиной цикличности развития капиталистической экономики и экономических кризисов [подробнее о природе экономических кризисов и их связи с расширенным воспроизводством см.: Маркс 1960: 563; Туган-Барановский 2008; Mitchell 1927; Schumpeter 1939; Хансен 1959; Хаберлер 2008; Bernanke et al. 1998; Minsky 2005; Гринин 2010; Гринин, Коротаев 2012; Grinin et al. 2016]. Дело в том, что такое расширение на определенных этапах экономического цикла сопровождалось нарушением пропорций, перекредитованием и в итоге биржевым или иным крахом, вслед за которым наступали временное падение производства и некоторая его стагнация. Однако, несмотря на неравномерность и цикличность экономического развития, в целом капиталистическая экономика развивалась достаточно динамично, тем более что во второй половине ХХ в. с помощью различных мер цикличность удалось смягчить [Гринин 2010; Гринин, Коротаев 2012; Grinin et al. 2016].

         В последние десятилетия XIX в. важность экономического роста начала все более осознаваться правительствами, а в ХХ в., особенно во второй его половине, стала приоритетом. Экономический рост означал также рост благосостояния большинства общества, поэтому его обеспечение становилось обязанностью политиков и стабильно входило в предвыборные обещания.

        Напомним, что экономический рост имел два основных источника: постоянный рост населения и рост производительности труда за счет технологических нововведений. При этом в последние десятилетия особенно важным показателем выступал экономический рост на душу населения (что выражалось в показателях ВВП и ВВП на душу населения, о которых мы поговорим ниже).

        Уровень ежегодного экономического прироста, как уже сказано, стал одним из важнейших показателей эффективности экономики и работы правительства. В 1950–1970-е гг. в некоторых странах ежегодный прирост длительное время составлял удивительные 8–10 или даже больше процентов. Это дало основание говорить об экономическом чуде в Италии, Германии и особенно Японии. Замедление роста в 1970-х гг. в США и Европе вызвало к жизни идеи о магии свободного рынка, которому стали мешать регулирование со стороны правительства и высокие налоги (что отчасти было верным). Это сформировало идеологию рыночного фундаментализма и представлений о том, что вмешательство государства в экономику должно быть сведено до минимума [о рыночном фундаментализме см.: Волобуев 2021]. Рыночный фундаментализм был превалирующей «религией» Запада на протяжении четверти века [Stiglitz 2009]. У этой идеологии имеется много известных недостатков (см. ниже), но для целей нашего исследования важно, что базовыми посылами для его расцвета после десятилетий усиления государственного регулирования экономики были желание увеличить экономический рост и снять многие ограничения с бизнеса. С конца 1980-х гг. экономическое чудо, как известно, началось в Китае, где показатели роста длительное время (в течение двух-трех десятилетий) были даже выше 10 %. Все это существенно изменило мировой экономический ландшафт. С другой стороны, именно сильное замедление экономического роста в СССР в 1980-е гг. стало одной из важнейших причин его коллапса и дезинтеграции.

         Однако отметим, что на Западе попытки сократить роль государства в экономике и перераспределении приводили к росту неравенства и прочим негативным последствиям, в результате чего рыночный фундаментализм, особенно после кризиса 2008 г., стали подвергать все более резкой критике[2]. Также «рыночники» способствовали взлету могущества финансового капитала, освободив его от многих необходимых (как показало будущее) ограничений, в результате чего тот быстро стал глобальным. И теперь этот глобальный капитал хоронит рыночный фундаментализм (см. ниже).

                         Измерение экономического роста. ВВП.

             До 1950–1970-х гг. экономический рост измерялся в натуральных величинах, то есть демонстрировалось изменение за определенный период в производстве натуральных физических продуктов (стали, автомобилей, станков, зерна и т. п.), и на основании этих показателей подводился общий итог роста с помощью довольно сложной методики.
С 1940-х гг. сначала в США, а потом и в других странах стал распространяться показатель валового внутреннего продукта (ВВП), который создал известный американский экономист российского происхождения Саймон Кузнец. ВВП измерял объем производства в денежном выражении, фактически это была сумма доходов всех граждан (а также и проживающих в стране неграждан), которые получали эти доходы в результате своей деятельности или имущественных прав[3]. Это позволяло учитывать объем произведенных и реализованных услуг, которые нельзя было измерить в штуках и метрах.

            В том, что ВВП давал общий денежный знаменатель для сложения самого разного типа товаров и услуг, было его большое преимущество. Но у него были и недостатки, которые приходилось дополнительно купировать альтернативными показателями ВВП и другими операциями[4]. Безусловно, при подсчете валового внутреннего продукта по доходам есть много неточностей, даже странностей или нелепостей, которые давно стали распространенными примерами в экономической науке[5]. [Примеры разнообразной критики ВВП см: Costanza et al. 2014; Easterlin 2010; Goldsmith 2019; Kapoor, Debroy 2019; McElwee, Daly 2014; Weizsäcker, Wijkman 2018]. Тем не менее этот инструмент оказался очень удобным для измерения процессов экономического развития, для сравнения такого развития в разных странах, для понимания того, как те или иные явления, политика правительства или технологические инновации влияют на развитие и рост. Сама методика подсчета ВВП за многие годы значительно усовершенствовалась. И хотя в каждый конкретный год она может быть в чем-то неточной, в целом этот показатель довольно хорошо демонстрирует развитие и спады, успехи или провалы экономической политики разных стран, позволяет легко выделить мировых лидеров и аутсайдеров.

            Поэтому критика ВВП, направленная на уточнения измерений, вполне приемлема. Но пока лучшего инструмента для измерения роста экономики не создано, всякие попытки отказаться от ВВП принесут серьезный вред. Ведь нет ни одного экономического показателя, который бы не имел недостатков. Важнее, насколько удобен этот показатель, какие преимущества он имеет. А ВВП, как уже сказано, имеет существенные преимущества. Также важно иметь в виду, что если раньше критика ВВП имела, скорее, академический характер в спорах между экономистами, то в последнее время ее направленность изменилась, с ее помощью пытаются скрыть тот факт, что потенциал развитых государств снизился, и поставить под сомнение необходимость экономического роста вообще.

Нередко предложения по изменению методик подсчета ВВП направлены на то, чтобы искусственно добавить объем ВВП западным странам, увеличив тем самым показатели разрыва с развивающимися странами[6]. Иными словами, это делается, чтобы скрыть слабую экономическую динамику первых. Искусственно увеличенный ВВП будет показывать превосходство западных стран и успокаивать западного наблюдателя. Так, есть предложения включить в ВВП показатели безопасности, свободы, экологические, культурные и иные показатели, по которым развитый Север однозначно превосходит развивающийся Юг. Формально это может выглядеть разумным, но попытки постоянно менять «правила игры» со стороны Запада лишь доказывают, что на самом деле это объясняется стремлением «подкрутить» показатели, чтобы разрыв между развитыми и развивающимися странами не уменьшался, а оставался стабильно высоким или даже увеличивался.

                        Изменение соотношения в темпах роста ВВП между развитыми и развивающимися странами. 

               Длительное время развитые страны опережали развивающиеся по темпам роста ВВП. Это казалось естественным, также господствовало представление, что такой разрыв будет едва ли не вечным. Однако затем ситуация стала резко меняться в пользу развивающихся стран, куда перебазировались промышленные предприятия Запада. В 1990-х и особенно 2000-х гг. не только Китай, но и многие другие развивающиеся страны стали демонстрировать высокие темпы экономического роста, начиная, таким образом, постепенно подтягиваться к уровню развитых стран[7]. Разумеется, им еще очень далеко до этого уровня, но разрыв заметно сократился даже по показателям на душу населения. Мы назвали этот процесс Великой конвергенцией [Grinin, Korotayev 2015; Гринин, Коротаев 2016] в противоположность Великой дивергенции XIX в., когда страны Европы и США с каждым годом отрывались от государств Азии [см., например: Голдстоун 2014; Goldstone 1991; Pomeranz 2000; 2002; Frank 1998; Marks 2002; de Vries, van der Woude 1997; Vries 2010]. Опережающий рост экономик развивающихся стран будет продолжаться за счет источников, которые уже давно исчерпаны в развитых странах: более быстрого увеличения населения, растущей урбанизации, механизации, внутреннего рынка.

             Напротив, в Японии и ряде европейских стран темпы экономического роста в последние десятилетия заметно снизились, что было связано как с падением рождаемости и прироста населения в этих странах (где-то он стал даже отрицательным), так и с невозможностью повысить производительность труда.

             В настоящее время западные экономики не в состоянии реально увеличить темпы роста (по крайней мере, в ближайшем будущем). Но разрыв в развитии первого и третьего миров сокращается, тревожит элиту развитых стран. Тем более что значительная часть элиты и среднего класса США и Европы считают (и желают считать и дальше) себя гражданами стран и регионов, которые являются авангардными, ведущими за собой остальной мир. Но если европейцы и американцы – авангард человечества, его передовой отряд, то как они могут отставать в темпах роста, оставаясь передовыми? Здесь на помощь пришли глобалисты и зеленые, которые объяснили, что экономический рост вреден климату. А раз так, то к росту могут стремиться только несознательные (а следовательно, отсталые) страны[8].

            Таким образом, в отношении темпов роста Запад начинает действовать, как лиса из басни, объявляя, что «зелен виноград», или как герой Салтыкова-Щедрина, предлагавший «закрыть Америку». Рассмотрим, однако, экономические причины такого поворота.

                               Изменения после великой рецессии. Идеологический поворот.

           Первые несколько лет после 2008 г. правительства стремились вернуться к приемлемому экономическому росту. Но это не дало эффекта потому, что используемые для смягчения последствий меры в виде накачки денежной массы в экономику, снижения до нуля кредитных ставок и быстрого увеличения объема государственного долга привели к тому, что дешевые деньги ослабили борьбу за эффективность производства. Экономика все более становилась спекулятивной, а не производительной, в результате доля промышленного и иных производительных секторов сократилась, а финансового, наоборот, увеличилась. Кроме того, низкий спрос и дешевый импорт привели к стагнации и даже падению цен производителей. Этот процесс, именуемый дефляцией, правительства стали «лечить» еще большей эмиссией денег в надежде разогнать рост цен[9]. Но новые деньги в основном надували пузыри на фондовых рынках, что обогащало финансистов и в то же время увеличивало в США и других странах экономическое неравенство[10]. В итоге эти новые финансовые технологии (количественного смягчения, околонулевых ставок и пр.) связали финансовые власти и правительства так, что без финансовой накачки уже невозможно было удержать фондовые рынки от обвала, а правительства от дефолта [см.: Гринин 2021]. В итоге западные экономики могли показывать минимальный рост только при продолжении и усилении накачки денег (а в реальности без этого экономический рост становился отрицательным).

Так возникло то, что назвали новой «нормальностью». Это политика дешевых или даровых (для банков) денег за счет околонулевых или даже отрицательных кредитных ставок (ставки рефинансирования) ЦБ и соответственно пониженные ставки у коммерческих банков, а также так называемая «мягкая» денежная политика, то есть фактическая и все увеличивающаяся эмиссия сверх необходимой и, соответственно, рост числа фирм, едва держащихся на плаву за счет дешевых кредитов. Некоторые, как нобелевский лауреат по экономике Пол Кругман, на полном серьезе стали говорить о том, что «ответственное поведение – верный рецепт экономического провала», что надо печатать и печатать деньги, что западные страны не могут обанкротиться и т. п. [Кругман 2013а; 2013б]. Когда это только обсуждалось, политики справедливо считали такой подход опасной «экзотикой», но с каждым годом все активнее втягивались в нее. Наконец, в 2020 г. они в связи с локдауном и пандемией перешли к прямой раздаче денег (среди экономистов называемой «вертолетной»), раздав много триллионов долларов, евро, фунтов и т. п., и продолжают эту политику по сей день. Все попытки добиться реального (не «накачанного» искусственным спросом) роста в районе хотя бы в 2–3 % в год в итоге провалились. Какие-то успехи в период президентства Д. Трампа в этом плане были перечеркнуты в 2020 г. В 2021 г. можно ожидать восстановительного роста, но по факту, если он и случится, то будет создан массовой раздачей даровых денег (а также манипуляциями с подсчетом инфляции и ВВП).

                Каковы же результаты перехода к политике денежной накачки и дешевых денег?

                Во-первых, масса дешевых денег сильно сократила те сферы, где можно получить достаточно высокую прибыль, а вместе с этим сократились и возможности роста ВВП.

                Во-вторых, и это исключительно важно для понимания идеологического поворота, быстрый рост массы денег вместе со сложностью их выгодных инвестиций привел к тому, что глобалисты стали очень активно искать приложения растущим капиталам на пути реализации в мировом масштабе зеленой повестки (то есть замены углеродной энергетики зеленой, углеродного транспорта – электрическим и т. п.) [11].

            В-третьих, на этом фоне усиливается слияние финансовых властей и крупнейших финансовых корпораций (во всех видах, включая персональное, то есть переход высших руководителей из корпораций в финансовые органы и наоборот). Это резко усиливает власть глобалистов в ведущих западных странах, включая США.

            На фоне низких темпов роста идеи западного авангардизма и переформатирования мировой экономики на «зеленые» рельсы совпали, что усилило идеи ненужности быстрого роста. В итоге все более активными стали идеи о том, что экономический рост фактически не нужен, что стремиться к высоким его показателям не нужно и вредно, а можно ориентироваться на пример Японии, где за последние 25 лет экономический рост составил всего 17 % (то есть в среднем 0,7 % в год). Так формируют новую «норму». А если это нормальность, а более высокие темпы роста, которые были раньше, – аномалия, тогда логичен вопрос, полезна ли «одержимость» ростом? И логичен вывод, что нет смысла преследовать цель все более высокого роста ВВП. Мало того, стремление к высоким темпам – вредно, поскольку чрезмерная зависимость политиков от экономического роста как показателя процветания привела к истощению природных и социальных ресурсов[12]. Но, по сути, это означает, что западный мир в лице глобалистов выдает нужду за добродетель.

             Для того чтобы окончательно снять с повестки дня приоритетность роста экономики (и ВВП как его показателя), активизируются новые идеологические установки.

            Во-первых, что капитализм, который обеспечивал развитие технологии и экономики в течение столетий, себя изжил, стремление к прибыли надо заменить на «вовлеченность» как можно большего числа людей в «управление экономикой» (конечно, по факту декларативное), что конкуренция предпочтительнее солидарности, а социальное благосостояние важнее экономического роста. Идеи о том, что капитализм изжил себя, стали озвучиваться даже в России, причем на самом высоком уровне. И это в нашей стране, где люди никогда не жили при «развитом» капитализме, а только при «бандитском» капитализме и госкапитализме, то есть в условиях строя, где убытки несет общество, а прибыль получают приближенные к власти «бизнесмены». Это показывает, сколь велико влияние глобалистов в идеологии.

            Во-вторых, что политикам не нужно зацикливаться на задаче обеспечения роста ВВП – есть более важные задачи, климатические и социальные. Наиболее последовательно такая идеология продвигается в Европе.

           В-третьих, что низкие или даже околонулевые темпы роста экономики – это новая «нормальность». Такие подходы вполне созвучны растущим левым настроениям в политических и научных кругах.

           Конечно, существуют разные точки зрения на то, имеет ли капитализм будущее или он должен быть заменен неким подобием социализма/госкапитализма с более глубокой распределительной системой. Например, в очень интересной и показательной книге «Есть ли будущее у капитализма?» [Валлерстайн и др. 2015; Wallerstein et al. 2013] мнения ее авторов разделились. Одни из них (Иммануил Валлерстайн и Рэндалл Коллинз) считают, что капитализм обречен, другие (Майкл Манн и Крэг Калхун) полагают, что в какой-то форме капитализм останется. Но все они полагают, что экономический рост существенно замедлится или даже прекратится, в лучшем случае он будет минимальным. Так, М. Манн склоняется к тому, что рост в 1 % не должен считаться кризисом капитализма, поскольку ранее (в XVIII в.) такой темп роста был нормальным [Валлерстайн и др. 2015: 143–144][13]. Европейские идеологи ставят в пример низкие темпы роста Японии. Ниже мы еще разберем эти вопросы более подробно и проанализируем, к чему это может привести. В следующем параграфе мы рассмотрим, возможно ли отказаться от экономического роста и стремления к прибыли, и не приведет ли отказ от роста как цели к стагнации общества.

 

[1] По мнению некоторых исследователей, такой тип экономического роста берет начало (по крайней мере, в Великобритании) с середины XVIII в. [Kuznets 1966; Crafts 1987; Williamson 1987; Полетаев, Савельева 1993]. Но все же окончательно он стал определяющим, как нам представляется, только в первой половине XIX в.

[2] В этом плане характерно название статьи Дж. Стиглица «Moving beyond Market Fundumentalizm to a More Balanced Economy» («Движение за пределы рыночного фундаментализма к более сбалансированной экономике») [Stiglitz 2009]. Однако вскоре такая критика привела к идеям, что государство может бесконечно занимать деньги, а центральный банк эмитировать их «из воздуха».

[3] Но есть и другие методы подсчета ВВП (в частности, производственный
и использования доходов).

[4] Так появился ВВП по паритету покупательной способности для сравнения объемов произведенного в разных странах, поскольку ВВП в них измерялся в долларах. Но цена доллара к национальной валюте часто была завышена. Поэтому использовали ВВП по покупательной способности, то есть то, сколько товаров одинакового назначения и качества можно было купить в определенный год на марку, доллар или рубль.

[5] Так, объем ВВП увеличивается без фактического увеличения производства, если ранее потребляемые в домохозяйствах продукты идут на рынок. Например, если фермер произвел мясо, но не продал его, а его съели работники фермы, то это мясо не учитывалось в ВВП, но если он его продавал и на эти деньги что-то покупал, то все это учитывалось. Таким образом, ВВП и без того отстающих стран со слабым развитием рыночных отношений фактически занижался, а ВВП стран
с гипертрофированным развитием рыночных отношений завышался. В странах, где значительное число производителей ради сокрытия реального объема доходов от налогообложения занижали эти доходы, ВВП соответственно занижался. Поэтому впоследствии экономисты путем экспертной оценки определяли долю таких неучтенных доходов и добавляли их к ВВП. Напротив, улучшение качества продукции, если это не влечет роста цены на нее, не отражается в ВВП, а если цены при этом падают (как это происходило с компьютерами или сотовыми телефонами), то и ВВП сокращается. Есть и парадоксы ВВП. Например, если землетрясение или война разрушили города, но затем последние быстро отстраиваются, то в год восстановления ВВП существенно увеличится, хотя по факту число домов в стра-не не увеличится, а скорее даже уменьшится. В подсчет ВВП также могли попадать и услуги с криминальным или полукриминальным происхождением, например доходы от проституции.

[6] США уже несколько раз «подкручивали» показатель ВВП в свою пользу. Например, до определенного периода военные расходы в ВВП не включались,
а затем стали включаться. Нетрудно угадать, в чью пользу было такое изменение.

[7] Этому значительно способствовал перенос многих промышленных производств из развитых стран в развивающиеся (часто называемый деиндуст-
риализацией), поскольку компаниям это давало больше прибыли и делало их продукцию более конкурентоспособной за счет более низкой заработной платы. Дополнительно отметим, что рост производительности труда в сфере услуг, где занято до 80 % всего трудоспособного населения (именно таковы западные эко-
номики сегодня), в отличие от промышленности, затруднен. И такая структура экономики усугубляет ее стагнацию.

[8] Ощущение превосходства над другими странами многим европейцам, безусловно, дает экологическая политика. Мы даже полагаем, что одна из важнейших причин (помимо многих других), по которым американцы и европейцы пытаются навязать идеологию ЛГБТ всем остальным странам [см.: Гринин Л. Е., Гри-
нин А. Л. 2021а; 2021б], – та, что многим гражданам Запада в этом видится некая авангардность, новый уровень, до которого «варварам» из периферии еще нужно подтягиваться. Так сказать, «бремя белого человека» меняется на «бремя гендерного человека».

[9] Затяжную дефляцию мы назвали «японской болезнью», поскольку в Японии эти процессы обнаружились 15–20 годами раньше [см.: Гринин, Коротаев 2015].

[10] Однако массовая и прямая раздача денег в 2020–2021 гг. привела к тому, что проблема дефляции оказалась «решена», поскольку в 2021 г. спрос явно превышает предложение и результатом стал быстрый рост инфляции. По-видимо-
му, западный мир вступает в эпоху, когда низкий рост экономики будет сочетаться с ростом цен (в 1970-е гг. такую ситуацию назвали стагфляцией). Но к такому развитию событий западные лидеры совершенно не готовы. Посмотрим, как будут ее интерпретировать (или замалчивать) идеологи глобалистов.

[11] В современных США пока еще не отказываются от идеи достичь высоких темпов роста, но для правящей там ныне элиты гораздо более приоритетны зеленые мегапроекты (на 3 с лишним триллиона долларов). Мы полагаем, что Америка в весьма недалеком будущем возьмет на вооружение идею, что высокие темпы роста не нужны в принципе, поскольку ресурсов для них в США почти не осталось, а ускоренная финансиализация экономики ограничивает возможности роста. Един-ственный возможный ресурс – новая технологическая волна, но она вряд ли вероятна ранее, чем через 10 лет.

[12] Вопрос о том, что у роста есть пределы, что гонка за экономическим ростом грозит истощением ресурсов, разрушением экологии и демографическим коллап-
сом, стал активно обсуждаться еще со времен появления знаменитого доклада Римского клуба «Пределы роста» (Медоуз 1991 [1972]). Но этот доклад, как и последующие, все же в основном воспринимался как крайность.

[13] Это действительно так, но тот 1 % был достигнут при твердых ценах, золотых деньгах и без помощи центральных банков, поэтому его не стоит приравнивать к нынешнему, «накрученному».