Булгаков, Гаспарян и немцы…

    Историки бывают разные и для каждого периода истории находятся соответствующие историки, которые пытаются переписать всю предыдущую историю под новую политическую и идеологическую доктрину, которую проводят власть придержащие. В своё время советский историк-марксист Михаил Николаевича Покровский (1868—1932) сказал в отношении дореволюционных русских историков, что «история, писавшаяся этими господами, ничего иного, кроме политики, опрокинутой в прошлое, не представляет». Также известно другое его высказывание: «История — это есть политика прошлого, без которой нельзя понять политику настоящего». Стоит задуматься в эти слова в применении к любому периоду истории, да и зачем далеко ходить, если наглядные примеры прямо перед глазами в наше время. 

    Взять хотя бы для примера известного публициста и знатного историка России Григория Шалвовича Чхартишвили под псевдонимом Бориса Акунина, который вдруг на третьем десятке новой исторической эпохи стал нерукопожатным и даже официально внесён "Минюстом России в реестр СМИ и физлиц, выполняющих функции иностранного агента", а также в перечень "лиц, в отношении которых имеются сведения об их причастности к экстремистской деятельности или терроризму." Вот так то, ни больше не меньше, а ведь был то на вершине славы и тут такая оказия и полное несоответствие новым веяниям в политике. 

     Но есть у нас нынче и другие публицисты и историки, остающиеся в зените славы и всенародного признания. Взять хотя бы весьма плодовитого и известного историка-публициста Армена Сумбатовича Гаспаряна, состоявшего ныне в узком круге приближённых лиц Владимира Рудольфовича Соловьёва. НЕсомненно этому человеку не откажешь в эрудиции, знании истории, писательском таланте и... умении соответствовать политической конъюнктуре. Не готов здесь и сейчас обсуждать его произведения на предмет полного соответствия историческим фактам и событиям, но во всяком случае он пытается этого максимально придерживаться в отличии от летописцев 90-х годов, которые умудрялись на всю советскую историю выливать ушаты грязи, лжи и помоев, за что собственно его и не любит демшиза и прочие отбитые либерасты. Но в тоже время есть у Гаспаряна какие то вбитые идеологические установки, на основе которых он в бочку правды и фактического материала исхитряется добавить хоть маленькую чайную ложечку дёгтя. Вот и намедни он написал статейку с подачи Рудольфыча, где пытается объяснить все военные неудачи начала 20 века царской армии, а затем белогвардейцев и красноармейцев исключительно каким то тогдашним неведомым блогерам, под коими он подразумевает "студентов Петроградских высших учебных заведений". Вот где собака порылась, оказывается вольнодумные студенты обсуждая и критикуя в своём кругу доблестных белых генералов привели к полной их несостоятельности на фронте. Кто бы мог подумать...

    Стоит всё таки для понимания напомнить полную цитату Гаспаряна на эту тему:

Сегодня утром в самом первом блоке Рудольфович говорил о странности, которая наблюдается сегодня в информационном пространстве, что какая-то погонь интернетная целыми днями поливает российских генералов, обвиняя их в трусости, в бездарности, в необразованности. Откуда ж это взялось?

А это привет столетней давности. У нас же об этом ничего нет в учебниках, правда? Мы же об этом не знаем, о том, как это было. Мы же никакие уроки-то не извлекли, пожалуйста, спустя сто лет получили то же самое. Просто раньше этим занимались студенты Петроградских высших учебных заведений, а нынче этим занимаются быдло-блогеры.

Ну, с поправкой на падение уровня компетенции за сто лет самое то. Тогда, весной 17-го года, всё получилось идеально, фронт рухнул. Он же рухнул не только потому, что был Гучков с его приказом номер один, и не только потому, что в обществе были революционные настроения, а потому, что целыми днями поносилась русская армия.

Генералы-трусы, генералы-бестолочи, это же вот прямая цитата оттуда, из весны 1917 года. Генералы-бездарности и так далее. С этими настроениями страна вошла в гражданскую войну, где было ровно то же самое. Ростов был полон офицеров, но они не пошли служить. Нет, потому что генералы-сволочи.

У Булгакова, помните, Мышлоевский на печи это напишет? Булгаков был очевидцем событий, ему не надо было ничего придумывать. У красных было то же самое. По какой причине были тяжелейшие поражения 1918 года? Весна, лето и осень? Да потому что место военных профессионалов заняли военблогеры.

Мастера накручивания хвоста мулом, врачи-акушеры, гомосеки той поры, вот все, кто можно. Вот они и трудились. Да, потом Троцкий, посмотрев на это, на всё, сказал «Ох уж вашу ж маму, грубым образом, а!

И стали появляться офицеры генерального штаба. Безусловно, они никогда не были в пиаре, потому что классовое происхождение подкачало. Но именно эти пресловутые офицеры, выпускники Николаевской академии генерального штаба, выиграли войну. Не паразиты-балаболы. Блогеры. Певцы трактиров.

и жрицы сенокосов, а побеждали профессионалы. Кое-кого из военблогеров в той поры пришлось ставить к стенке не в 37-м, там понятно, там дочищали уже эти конюшни. Нет, прямо тогда. А как иначе можно быть?

   Как говорится, плохому танцору всегда что-то мешает. НО впрочем, нынешнее противостояние военблогеров с их обжигающей правдой с нашими доблестными генералами оставим за рамками обсуждений, ибо чревато дискредитацией и тому подобному, а вспомним дела минувших дней о которых упоминает Гаспарян в книге Булгакова.  Совсем недавно читал эту книгу, имеется ввиду "Белая гвардия" Булгакова, но совершенно не помню там таких моментов, чтобы неудачи белогвардейцев списывали на некую зловредную студенческую агитацию, тем более в Киеве 1918 года, где собственно и происходят все события этого романа Булгакова. Совершенно не отложилось это у меня в голове, может я что то пропустил, пусть тогда напомнят мне этот момент жизнеописания событий в городе Киеве в это беспокойное время.

     А вот что у меня сохранилось в памяти после прочтения этого произведения Булгакова, так это полная безыдейность идеологии белогвардейщины, их оторванность от подавляющих масс народа и совершенная беспринципность. То они выступают заодно с победоносной немецкой армией против большевиков, то пытаются подстроиться под украинских националистов Петлюры с той же целью победить большевиков, то уповают на высадку десанта со стороны иностранных легионов Англии и Франции, которые победят и первых и вторых и третьих... То есть полный разброд и шатания, которые заложены не какими то блогерами тогдашних времён, а полным отсутствием идеи и цели братоубийственной Гражданской войны, которую они развязали. Совершенно непонятно за что они выступают, то ли за монархию и царя, который сам же отрёкся от престола и бросил Империю на произвол судьбы, то ли за буржуазное временное правительство, которое разбежалось при появлении взвода матросов... В отличии от Гаспаряна, который не приводит в пример ни одной цитаты ни каких то неведомых "блогеров", ни из произведения Булгакова, я всё таки подкреплю свои слова такими цитатами:

— Господи, Господи! Если бы немцы не сделали этой подлости, все было бы отлично. Двух их полков достаточно, чтобы раздавить этого вашего Петлюру, как муху. Нет, я вижу, немцы играют какую-то подлую двойную игру. И почему же нет хваленых союзников? У-у, негодяи. Обещали, обещали…

...

И вот знамена, дым…

— И где же сенегальцев роты? отвечай, штабной, отвечай. Леночка, пей вино, золотая, пей. Все будет благополучно. Он даже лучше сделал, что уехал. Проберется на Дон и приедет сюда с деникинской армией.

— Будут! — звякнул Шервинский, — будут. Позвольте сообщить важную новость: сегодня я сам видел на Крещатике сербских квартирьеров, и послезавтра, самое позднее, через два дня, в Город придут два сербских полка.

— Слушай, это верно?

Шервинский стал бурым.

— Гм, даже странно. Раз я говорю, что сам видел, вопрос этот мне кажется неуместным.

— Два полка-а… что два полка…

— Хорошо-с, тогда не угодно ли выслушать. Сам князь мне говорил сегодня, что в одесском порту уже разгружаются транспорты: пришли греки и две дивизии сенегалов. Стоит нам продержаться неделю, — и нам на немцев наплевать...

...— А вдруг? а вдруг? а вдруг? лопнет этот железный кордон… И хлынут серые. Ох, страшно…

Приходили такие мысли в тех случаях, когда далеко, далеко слышались мягкие удары пушек — под Городом стреляли почему-то все лето, блистательное и жаркое, когда всюду и везде охраняли покой металлические немцы, а в самом Городе постоянно слышались глухонькие выстрелы на окраинах: па-па-пах.

Кто в кого стрелял — никому не известно. Это по ночам. А днем успокаивались, видели, как временами по Крещатику, главной улице, или по Владимирской проходил полк германских гусар. Ах, и полк же был! Мохнатые шапки сидели над гордыми лицами, и чешуйчатые ремни сковывали каменные подбородки, рыжие усы торчали стрелами вверх. Лошади в эскадронах шли одна к одной, рослые, рыжие четырехвершковые лошади, и серо-голубые френчи сидели на шестистах всадниках, как чугунные мундиры их грузных германских вождей на памятниках городка Берлина.

Увидав их, радовались и успокаивались и говорили далеким большевикам, злорадно скаля зубы из-за колючей пограничной проволоки:

— А ну, суньтесь!

Большевиков ненавидели. Но не ненавистью в упор, когда ненавидящий хочет идти драться и убивать, а ненавистью трусливой, шипящей, из-за угла, из темноты. Ненавидели по ночам, засыпая в смутной тревоге, днем в ресторанах, читая газеты, в которых описывалось, как большевики стреляют из маузеров в затылки офицерам и банкирам и как в Москве торгуют лавочники лошадиным мясом, зараженным сапом. Ненавидели все — купцы, банкиры, промышленники, адвокаты, актеры, домовладельцы, кокотки, члены государственного совета, инженеры, врачи и писатели…

Были офицеры. И они бежали и с севера, и с запада — бывшего фронта — и все направлялись в Город, их было очень много и становилось все больше. Рискуя жизнью, потому что им, большею частью безденежным и носившим на себе неизгладимую печать своей профессии, было труднее всего получить фальшивые документы и пробраться через границу. Они все-таки сумели пробраться и появиться в Городе, с травлеными взорами, вшивые и небритые, беспогонные, и начинали в нем приспосабливаться, чтобы есть и жить. Были среди них исконные старые жители этого Города, вернувшиеся с войны в насиженные гнезда с той мыслью, как и Алексей Турбин, — отдыхать и отдыхать и устраивать заново не военную, а обыкновенную человеческую жизнь, и были сотни и сотни чужих, которым нельзя было уже оставаться ни в Петербурге, ни в Москве. Одни из них — кирасиры, кавалергарды, конногвардейцы и гвардейские гусары, выплывали легко в мутной пене потревоженного Города. Гетманский конвой ходил в фантастических погонах, и за гетманскими столами усаживалось до двухсот масленых проборов людей, сверкающих гнилыми желтыми зубами с золотыми пломбами. Кого не вместил конвой, вместили дорогие шубы с бобровыми воротниками и полутемные, резного дуба квартиры в лучшей части Города — Липках, рестораны и номера отелей…

Другие, армейские штабс-капитаны конченых и развалившихся полков, боевые армейские гусары, как полковник Най-Турс, сотни прапорщиков и подпоручиков, бывших студентов, как Степанов — Карась, сбитых с винтов жизни войной и революцией, и поручики, тоже бывшие студенты, но конченные для университета навсегда, как Виктор Викторович Мышлаевский. Они, в серых потертых шинелях, с еще не зажившими ранами, с ободранными тенями погон на плечах, приезжали в Город и в своих семьях или в семьях чужих спали на стульях, укрывались шинелями, пили водку, бегали, хлопотали и злобно кипели. Вот эти последние ненавидели большевиков ненавистью горячей и прямой, той, которая может двинуть в драку....

...

— Все это, конечно, очень мило, и над всем царствует гетман. Но, ей-богу, я до сих пор не знаю, да и знать не буду, по всей вероятности, до конца жизни, что собой представляет этот невиданный властитель с наименованием, свойственным более веку семнадцатому, нежели двадцатому.

— Да кто он такой, Алексей Васильевич?

— Кавалергард, генерал, сам крупный богатый помещик, и зовут его Павлом Петровичем…

По какой-то странной насмешке судьбы и истории избрание его, состоявшееся в апреле знаменитого года, произошло в цирке. Будущим историкам это, вероятно, даст обильный материал для юмора. Гражданам же, в особенности оседлым в Городе и уже испытавшим первые взрывы междоусобной брани, было не только не до юмора, но и вообще не до каких-либо размышлений. Избрание состоялось с ошеломляющей быстротой — и слава Богу. Гетман воцарился — и прекрасно. Лишь бы только на рынках было мясо и хлеб, а на улицах не было стрельбы, чтобы, ради самого Господа, не было большевиков, и чтобы простой народ не грабил. Ну что ж, все это более или менее осуществилось при гетмане, пожалуй, даже в значительной степени. По крайней мере, прибегающие москвичи и петербуржцы и большинство горожан, хоть и смеялись над странной гетманской страной, которую они, подобно капитану Тальбергу, называли опереткой, невсамделишным царством, гетмана славословили искренне… и… «Дай Бог, чтобы это продолжалось вечно».

Но вот могло ли это продолжаться вечно, никто бы не мог сказать, и даже сам гетман. Да-с.

Дело в том, что Город — Городом, в нем и полиция — варта, и министерство, и даже войско, и газеты различных наименований, а вот что делается кругом, в той настоящей Украине, которая по величине больше Франции, в которой десятки миллионов людей, этого не знал никто. Не знали, ничего не знали, не только о местах отдаленных, но даже, — смешно сказать, — о деревнях, расположенных в пятидесяти верстах от самого Города. Не знали, но ненавидели всею душой. И когда доходили смутные вести из таинственных областей, которые носят название — деревня, о том, что немцы грабят мужиков и безжалостно карают их, расстреливая из пулеметов, не только ни одного голоса возмущения не раздалось в защиту украинских мужиков, но не раз, под шелковыми абажурами в гостиных, скалились по-волчьи зубы и слышно было бормотание:

— Так им и надо! Так и надо; мало еще! Я бы их еще не так. Вот будут они помнить революцию. Выучат их немцы — своих не хотели, попробуют чужих!

— Ох, как неразумны ваши речи, ох, как неразумны.

— Да что вы, Алексей Васильевич!.. Ведь это такие мерзавцы. Это же совершенно дикие звери. Ладно. Немцы им покажут.

 Может быть Гаспарян имел ввиду вот этот момент с элементами паники и попытками докопаться до истины:

— Я б вашего гетмана, — кричал старший Турбин, — повесил бы первым! Полгода он издевался над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии? Гетман. А теперь, когда ухватило кота поперек живота, так начали формировать русскую армию? В двух шагах враг, а они дружины, штабы? Смотрите, ой, смотрите!

— Панику сеешь, — сказал хладнокровно Карась.

Турбин обозлился.

— Я? Панику? Вы меня просто понять не хотите. Вовсе не панику, а я хочу вылить все, что у меня накипело на душе. Панику? Не беспокойся. Завтра, я уже решил, я иду в этот самый дивизион, и если ваш Малышев не возьмет меня врачом, я пойду простым рядовым. Мне это осточертело! Не панику, — кусок огурца застрял у него в горле, он бурно закашлялся и задохся, и Николка стал колотить его по спине.

— Правильно! — скрепил Карась, стукнув по столу. — К черту рядовым — устроим врачом.

— Завтра полезем все вместе, — бормотал пьяный Мышлаевский, — все вместе. Вся Александровская императорская гимназия. Ура!

— Сволочь он, — с ненавистью продолжал Турбин, — ведь он же сам не говорит на этом языке! А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький… Так вот спрашиваю: как по-украински «кот»? Он отвечает «кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется.

Николка с треском захохотал и сказал:

— Слова «кит» у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много. В Белом море киты есть…

— Мобилизация, — ядовито продолжал Турбин, — жалко, что вы не видели, что делалось вчера в участках. Все валютчики знали о мобилизации за три дня до приказа. Здорово? И у каждого грыжа, у всех верхушка правого легкого, а у кого нет верхушки, просто пропал, словно сквозь землю провалился. Ну, а это, братцы, признак грозный. Если уж в кофейнях шепчутся перед мобилизацией, и ни один не идет — дело швах! О, каналья, каналья! Да ведь если бы с апреля месяца он начал бы формирование офицерских корпусов, мы бы взяли теперь Москву. Поймите, что здесь, в Городе, он набрал бы пятидесятитысячную армию, и какую армию! Отборную, лучшую, потому что все юнкера, все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогою душой. Не только Петлюры бы духу не было в Малороссии, но мы бы Троцкого прихлопнули в Москве, как муху. Самый момент, ведь там, говорят, кошек жрут. Он бы, сукин сын, Россию спас.

Турбин покрылся пятнами, и слова у него вылетали изо рта с тонкими брызгами слюны. Глаза горели.

— Ты… ты… тебе бы, знаешь, не врачом, а министром быть обороны, право, — заговорил Карась. Он иронически улыбался, но речь Турбина ему нравилась и зажигала его.

— Алексей на митинге незаменимый человек, оратор, — сказал Николка.

— Николка, я тебе два раза уже говорил, что ты никакой остряк, — ответил ему Турбин, — пей-ка лучше вино.

— Ты пойми, — заговорил Карась, — что немцы не позволили бы формировать армию, они боятся ее.

— Неправда! — тоненько выкликнул Турбин. — Нужно только иметь голову на плечах и всегда можно было бы столковаться с гетманом. Нужно было бы немцам объяснить, что мы им не опасны. Конечно, война нами проиграна! У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете. У нас — Троцкий. Вот что нужно было сказать немцам: вам нужен сахар, хлеб? — Берите, лопайте, кормите солдат. Подавитесь, но только помогите. Дайте формироваться, ведь это вам же лучше, мы вам поможем удержать порядок на Украине, чтобы наши богоносцы не заболели московской болезнью. И будь сейчас русская армия в Городе, мы бы железной стеной были отгорожены от Москвы. А Петлюру… к-х… — Турбин яростно закашлялся.

— Стой! — Шервинский встал. — Погоди. Я должен сказать в защиту гетмана. Правда, ошибки были допущены, но план у гетмана был правильный. О, он дипломат. Край украинский… Впоследствии же гетман сделал бы именно так, как ты говоришь: русская армия, и никаких гвоздей. Не угодно ли? — Шервинский торжественно указал куда-то рукой. — На Владимирской улице уже развеваются трехцветные флаги.

— Опоздали с флагами!

— Гм, да. Это верно. Несколько опоздали, но князь уверен, что ошибка поправима.

— Дай Бог, искренне желаю, — и Турбин перекрестился на икону божией матери в углу.

— План же был таков, — звучно и торжественно выговорил Шервинский, — когда война кончилась бы, немцы оправились бы и оказали бы помощь в борьбе с большевиками. Когда же Москва была бы занята, гетман торжественно положил бы Украину к стопам его императорского величества государя императора Николая Александровича.

После этого сообщения в столовой наступило гробовое молчание. Николка горестно побелел.

— Император убит, — прошептал он.

— Какого Николая Александровича? — спросил ошеломленный Турбин, а Мышлаевский, качнувшись, искоса глянул в стакан к соседу. Ясно: крепился, крепился и вот напился, как зонтик.

Елена, положившая голову на ладони, в ужасе посмотрела на улана.

Но Шервинский не был особенно пьян, он поднял руку и сказал мощно:

— Не спешите, а слушайте. Н-но, прошу господ офицеров (Николка покраснел и побледнел) молчать пока о том, что я сообщу. Ну-с, вам известно, что произошло во дворце императора Вильгельма, когда ему представлялась свита гетмана?

— Никакого понятия не имеем, — с интересом сообщил Карась.

— Ну-с, а мне известно.

— Тю! Ему все известно, — удивился Мышлаевский. — Ты ж не езди…

— Господа! Дайте же ему сказать.

— После того, как император Вильгельм милостиво поговорил со свитой, он сказал: «Теперь я с вами прощаюсь, господа, а о дальнейшем с вами будет говорить…» Портьера раздвинулась, и в зал вошел наш государь. Он сказал: «Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части. Когда же настанет момент, я лично стану во главе армии и поведу ее в сердце России — в Москву», — и прослезился.

 Но при чём здесь студенты-блогеры, доблестные генералы и всё такое прочее? Но однако опять мимо темы, Булгаков пытается донести до читателя совсем другие смыслы, которые видимо доморощенные монархисты и прочая нынешняя белогвардейская шобла даже не пытается понять.