Где твои 16 лет? На Большом Каретном!! Пётр

Пётр. Юродивый во Христе Русского Рока.

Детство: Искра в Каретном Пепелище.
Четырнадцатого апреля, под свинцовым небом пятьдесят первого, Москва выдохнула Петра. Отец – повелитель доменных чревищ, плавильщик стали и судеб; мать – проводница сквозь льды скандинавских саг. Двор в Большом Каретном, семнадцать, – та же грязь, что взрастила Высоцкого, колодец будущих воплей. Школы две отринули его, как гремучий состав: цирк бунтарский, взрыв у химии – фейерверк непокорности. «Экспресс» дворовый коверкал битловские гимны, пародия на западный рай. Тело его – ртуть в огне, шейк и твист – молитва языческому ритму; друг Липницкий клялся: «Плясуну равных не сыскать во всей каменной утробе!» 

"серый голубь"

Пластинки редкие, как манна: не «Битлы» – Майлс Дейвис, Чакер, Рэй Чарльз – стоны Чёрной Америки, фундамент для «животной, буреломной русской дикости».

Молодость: Крещение Остриём и Позором.
Средь московских хиппи – цветов химерных – он был сорняком колючим, скептиком с кулаками. Драка в «Эрмитаже» – напильник, заточённый в ад, пронзил грудь у самого сердца, метку смерти нанеся. Врачи, аки апостолы, кровь уняли, из комы вытащили – шрам навек, печать отверженности. Серьга из ручки унитаза – икона похабная, смех в лицо унынию. Стена в парке – мишень для притворного самоубийства: лежал, взирая, как толпа, словно на плаху, стекалась. Армия? Притворился безумцем в стенах лечебницы – личина юродства, первый шаг. Там же Троицкий – спутник грядущих странствий, пилигрим подпольного звука.

Скитания: Типографская Пыль и Голод Чертанова.
Техникум, институт полиграфический – три курса в болоте рутины, потом – провал в безвестье. Брак короткий, как предсмертный вздох; сын – искра, затушенная ветром разлуки. Десять лет скитаний меж профессий: наборщик, вязнущий в свинцовой каше букв; корректор в «Пионере», славивший тимуровцев с горечью во рту. «Добрый, щедрый – всё прогуливал!» Банник, лифтёр, грузчик – тяжесть бытия на согнутой спине; кочегар у адского жерла ТЭЦ; переводчик стихов – наследство матери, тоска по чужим берегам. Алкоголь – чёрная река; деньги – мираж; депрессия – смрадное болото. Коммуналка в Чертаново – келья затворника; голод – точильный камень души.

Ненадолго бросил пить.

Сухой закон – полынь горькая; стихи – семьдесят свеч во тьме, «грустноватые» молитвы. Троицкий услышал – искра вспыхнула: «Маниакально-напряжённые польки-роки! Крики, хрипы, молчание – потрясающе!» Так родились «Звуки Му» – брат Алексей, Хотин, Липницкий – скиния звуков грядущих.

Восход: Квартирники – Соборы Подполья.
Квартирники – катакомбы нового времени, дымный ладан андерграунда. «Центр», «Браво», «Аквариум», «Зоопарк», «Кино» – братия строптивая, обмен дарами и чашами. Слава ползла, как виноградная лоза; деньги капали – мёд запретный. Жена Ольга – пристань; сыновья – два якоря. Сцена в тридцатой школе – Голгофа и Воскресение: триста глаз, андеграунд в ожидании чуда. Троицкий видел: «Буйный шоумен! Шут уличный в позах парадных, падающий в бездну! Лунатик с пеной у рта, подонок с грустью в глазах!» «Русские народные галлюцинации!» – диагноз точный. Николина Гора – дача-ковчег; музыка, наркотики, спирт – потоп стихийный. Запись на чердаке – мёртвый плод. Сухой закон – яд в одеколоне; растворитель – чаша смертная. Владимир Липницкий – жертва; Пётр – выживший, но опалённый. Музыканты – тени, мелькающие у костра; требования – жестокий обряд инициации.

Лаборатория: Ковчег под Красным Флагом.
Рок-лаборатория – Ноев ковчег, сколоченный властями; прослушивание – пропуск в легальность. «Предатель!» – шипели из подполья, как змеи. Смирнов в «Урлайте» – бич ревнивый. Жена, дети – щит; стабильность – идол; КГБ – молох, требующий подношений. Письмо осуждения – печать Иуды, «под давлением, сожалею». Альбом первый – мертворожденный; «звучание неживое» – приговор. Фестивали – битвы: Рига, «Движение в сторону весны» – «лучшие в Москве!» – крик признанья с берегов Невы. Выставка художников – апофеоз; «Юность» – глас с Синая, шок для спящих. Гастроли – крестный ход по Руси: Ленинград – «Искуситель, заставляющий видеть неудобное!»; Ташкент – «Публика с ума сходила от скрюченных ножек и перекошенной рожи!» «Игла» – камео-исповедь. Альбомы «Простые вещи» и «Крым» – скрижали завета. Ино – маг с Запада, ключи от мировых врат. «Музыкальный ринг» – явление народу; гастроли за бугром – вавилонское столпотворение.

Распад и Новое Рождение: От «Транснадёжности» до «Острова».
Возврат – и гром среди ясного неба: «Звуки Му» – нет! Лишь брат Алексей – спутник верный. «Мамонов и Алексей» – дуэт отшельников. Контракт – удавка; «Транснадёжность» – реквием. «Отделение Мамонов» – Вавилонская башня, рухнувшая от гордыни. «Грубый закат» – стена звука новая, но дух уж рвался к иным мирам: театр, кино – новые храмы. «Такси-блюз» – исповедь под визг саксофона; Канны – лавр на терновый венец. «Лысый брюнет» – лицедейство в храме Станиславского; «работать с коллективом – не моё». Переезд в Ефаново – бегство в пустынь; депрессия – ночь без звёзд. Православие – свет во тьме: «Прапрадед – протоиерей у Василия Блаженного! Дай куплю молитвослов...» «Есть ли жизнь на Марсе?» – скомороший плач по Чехову; куклы – собратья по юродству. «Шоколадный Пушкин» – лит-хоп, словесный шабаш; «корчится, пытаясь высказать невыразимое». «Электро Т» – вой в электронной пустыне. «Пыль» – возврат в кино, роль безумного профессора – зеркало души.

«Остров»: Венец Юродства.
«Остров» Лунгина – Чаша Грааля, предложенная юродивому. Анатолий-старец – «не достоин!», но духовник благословил. «Не играл – молился!» – режиссёр узрел суть. Фильм – молот, разбивающий сердца; призы – венцы мученические. Речь на «Золотом орле» – пророчество юродивого в джинсах: «Власть? Не поможет! Внуки – рабы китайцев, коль не очнёмся!» Светская тусовка – Содом в смокингах; слова – огненные стрелы. Патриарх – благословение; «хоть один из десяти тысяч в храм пойдёт – задача исполнена». Популярность – тяжкий крест: хромые, слепые шли к избе в Ефаново, ища исцеления. «Паломничество... осада... икона юродивой». «Царь» – Иван Грозный, но не царь вышел, а всё тот же юродивый в парчовой ризе, «мелковат я для русского царя».

Закат: Песнь перед Вечностью.
«Закорючки» – псалмы новые; «Игла Remix» – эхо молодости. «Шапито-шоу», «Мамон + Лобан» – притчи о гордыне. «Рок над Волгой» – рев старых хитов: «Досуги-буги» – пляска на краю. «Дед Пётр и зайцы» – новый моноспектакль, сказ для внуков. «Совершенно новые Звуки Му» – воскрешение звука. «Иерей-сан» – камео-благословение. «Приключения Незнайки», «Как я читал святого Исаака Сирина» – детские притчи. Инфаркт – предупреждение; ковид – последняя стена. Пятнадцатое июля – тихий уход. Соборование, причастие – напутствие. Донской монастырь – прощание; Верея – вечный приют. Патриарх: «Он прошёл путь духовный... старался быть достойным христианского призвания».

...Как Василий Блаженный похаживал по Москве голый, совлекая с неё шелуху и покровы лицемерия, так и Пётр Мамонов, юродивый в коже рок-н-ролльной, кривлялся и падал на сцене, обнажая язвы времени. Его шрам у сердца – стигмат отверженного пророка, а микрофон – посох странника, бьющего правдой-маткой в спящие сердца. Не святой, не праведник – шут Божий, пропевший свою «транснадёжность» сквозь железо под ребра, водку и отчаянье, до своего самого тихого Острова вечности.

.

.

.

.

.

(разбор психотипа подробнее в комментариях в телеге)