Сюцюань объявил себя посланцем Небесного Владыки и младшим братом Иисуса Христа, отправленным к людям, чтобы довершить то дело, которое оказалось непосильным для его старшего брата, а именно - построение рая на земле. Рай в его представлении был вполне марксистским: всеобщее материальное равенство, полное обобществление имущества, отказ от частной собственности, денег, торговли, нормируемое распределение материальных благ и обязательный труд (или военная служба) во имя общего процветания. Ну и, разумеется, поголовное уничтожение эксплуататоров.

Эти идеи привлекли к нему множество сторонников из числа нищего крестьянства и городской бедноты, которые всерьез поверили в божественную сущность нового "мессии". По первому призыву Сюцюаня под его желтые знамена встали более 10 тысяч повстанцев, называвших себя тайпинами, а вскоре их число выросло до миллиона.

В период наивысшего подъема тайпинского движения в середине 1850-х годов общая численность "небесного войска", воевавшего на нескольких фронтах, достигла двух миллионов. Оно нанесло ряд поражений правительственным войскам и к 1855 году захватило обширную территорию, превышавшую по площади большинство европейских государств, с десятками городов и населением в 30 миллионов человек.

Таким образом, амбиции Хун Сюцюаня вылились в грандиозную гражданскую войну - одну их крупнейших в мировой истории, которая продолжалась 18 лет и унесла, по разным оценкам, от 20 до 30 миллионов жизней, полностью опустошив доселе многолюдные юго-восточные провинции Китая.

Даже краткое описание этой войны потребует большого объема текста, поэтому ограничусь лишь констатацией факта, что "небесное воинство", несмотря на фанатизм и массовое самопожертвование, в конце концов не выдержало длительного противостояния с регулярной армией империи Цин, которую на заключительном этапе конфликта возглавляли и обучали европейские наемники.

В 1864 году тайпины были разгромлены, а сам Сюцюань покончил с собой, выпив яд в своей осажденной столице - Нанкине незадолго до ее захвата правительственными войсками. Власть в остатках "Небесного царства" формально перешла к его 14-летнему сыну, а фактически - к полевым командирам, которые сразу начали междоусобную войну, обвиняя друг друга в узурпаторстве и измене божественным идеалам. В этой взаимной грызне большинство из них погибло, а вместе с ними - более 30 тысяч их ближайших сторонников.

После смерти Сюцюаня и падения Нанкина единого тайпинского государства фактически больше не существовало. Отдельные повстанческие армии, численность которых порой доходила до 50-60 тысяч, действовали самостоятельно, без единого руководства, и занимались, в основном, грабежами. К 1868 году восстание было окончательно подавлено, а попавших в плен его лидеров казнили традиционной китайской казнью "линчи", что можно перевести как "смерть от тысячи разрезов".

Так закончилась первая попытка построения коммунизма в Китае. Вторая, - предпринятая маоистами в ХХ веке, оказалась еще более смертоносной, но в итоге привела к тому же результату - чиновничье-бюрократической диктатуре в политике и господству частного капитала в экономике.

На заставке - картина "Клятва тайпинов". Отличительным признаком этого движения были желтые или оранжевые головные повязки и знамена тех же цветов. В империи Цин они считались исключительной привилегией императора, а носить желтые и оранжевые одежды дозволялось только членам монаршей фамилии. Простолюдинов же даже за желтую нитку могли обезглавить или забить палками. Тайпины присвоили себе желтый цвет как символ отрицания императорской власти.


Тайпинское войско атакует. Справа - Хун Сюцюань со своей свитой. Назвавшись "царем небесным" (тянь ван), он приравнял себя к императору и стал целиком одеваться в желтое.


Союзниками тайпинов было движение "красноголовых", возникшее в провинции Гуандун на базе тайной полукриминальной организации "Триады". Члены этого движения носили красные банданы. Армия "красноголовых" насчитывала до 100 тысяч бойцов и в течение нескольких лет контролировала значительную часть провинции. В 1861 году "красноголовые" были разбиты имперскими войсками, а их остатки численностью примерно 30 тысяч человек объединились с тайпинами.


На протяжении тысячелетий китайцы не знали и не представляли себе иной формы правления, кроме абсолютной монархии. Ни о какой демократии они даже не слыхали. Поэтому неудивительно, что ту же систему начал копировать Хун Сюцюань в своем "небесном царстве". Постепенно там установился имперский церемониал с безудержным культом личности, чинопочитанием и раболепным преклонением перед "божественым" владыкой. На рисунке отражен ранний этап формирования этого культа. "Царь небесный" сидит на пока еще простеньком троне и в довольно скромном (но уже желтом) облачении.


Однако потом самозванный "мессия" погряз в роскоши и самодовольстве. На заключительном этапе его правления позолоченный трон "царя небесного" в его нанкинском дворце выглядел уже вот так.


Карта тайпинской державы по состоянию на 1854 год. Штриховкой помечен первоначальный район восстания в провинции Гуанси, из которого оно позже сместилось на северо-восток.

(И опять-таки: каждый раз, когда что-то покупаете, думайте: это вы покупаете или покупает ваш двойник-симулякр, занявший ваше место?)
Именно это Бодрийяр называет «структурным законом ценности». Есть только структура – без содержания. Мог бы быть «естественный» закон при натуральном обмене. И рыночный закон ценности. Весь мир – рынок до сих пор. Хотя Бодрийяр и это, кажется, ставит под сомнение. Жизнь уже нечто большее, чем просто рынок. Вещи существуют только как могущие быть купленными или проданными." Олег Комков.



"Структурный закон ценности приходит на смену всему существующему. Ценность базируется на структуре, на каком-то отношении, ни на чем реальном. Ценность не определяется больше ничем, кроме как пустой структурой взаимодействия знаков.

Труд в этой системе:
«Такой труд – также и в форме досуга – заполоняет всю нашу жизнь как фундаментальная репрессия и контроль, как необходимость постоянно чем-то заниматься во время и в месте, предписанных вездесущим кодом. Люди всюду должны быть приставлены к делу – в школе, на заводе, на пляже, у телевизора или же при переобучении: режим постоянной всеобщей мобилизации. Но подобный труд не является производительным в исходном смысле слова: это не более чем зеркальное отражение общества, его воображаемое, его фантастический принцип реальности. А может, и влечение к смерти».

Бодрийяр показывает, что речь идет о том, что все предписано вездесущим кодом. Есть, например, «дресс-код». С какого перепугу я должен так, а не иначе одеваться, входя в это или другое место? Понятно, что ни с какого. Так принято. Кем принято? Можно указать, кем, но это ни к чему не ведет. Дурная бесконечность. Код властвует, ничего не означая. Чистое царство знака.

Труд как непроизводство:

«На это и направлена вся нынешняя стратегия по отношению к труду: job enrichment, гибкое рабочее расписание, подвижность кадров, переквалификация, постоянное профессиональное обучение, автономия и самоуправление, децентрализация трудового процесса – вплоть до калифорнийской утопии кибернетизированного труда, выполняемого на дому. Вас больше не отрывают грубо от обычной жизни, чтобы бросить во власть машины, – вас встраивают в эту машину вместе с вашим детством, вашими привычками, знакомствами, бессознательными влечениями и даже вместе с вашим нежеланием работать; при любых этих обстоятельствах вам подыщут подходящее место, персонализированный job – a нет, так назначат пособие по безработице, рассчитанное по вашим личным параметрам; как бы то ни было, вас уже больше не оставят, главное, чтобы каждый являлся окончанием [terminal] целой сети, окончанием ничтожно малым, но все же включенным в сеть, – ни в коем случае не нечленораздельным криком, по языковым элементом [terme], появляющимся на выходе [au terme] всей структурной сети языка. Сама возможность выбирать работу, утопия соразмерного каждому труда означает, что игра окончена, что структура интеграции приняла тотальный характер. Рабочая сила больше не подвергается грубой купле-продаже, теперь она служит объектом дизайна, маркетинга, мерчендайзинга; производство включается в знаковую систему потребления.»

Мы встроены в машину воспроизводства труда, поэтому сам труд в современном обществе – симулякр. Он не то, чем его воображал Маркс. Творческая деятельность, культивирование себя – культура, может, и есть, но теперь труд – симулякр культуры.

Из этих фрагментов мозаики складывается внятная картинка. Речь идет о погружении в определенный режим мысли.

Маркс назвал деньги «товаром товаров» – универсальный товар, который только в системе капиталистического производства начинает торжествовать.

«Деньги – это первый «товар», получающий статус знака и неподвластный потребительной стоимости. В них система меновой стоимости оказывается продублирована видимым знаком, и таким образом они делают видимым сам рынок (а значит, и дефицит) в его прозрачности. Но сегодня деньги делают новый шаг – становятся неподвластны даже и меновой стоимости. Освободившись от самого рынка, они превращаются в автономный симулякр, не отягощенный никакими сообщениями и никаким меновым значением, ставший сам по себе сообщением и обменивающийся сам в себе. При этом они больше не являются товаром, поскольку у них больше нет ни потребительной, ни меновой стоимости. Они больше не являются всеобщим эквивалентом, то есть все еще опосредующей абстракцией рынка».

Деньги могут быть обменены на что угодно в любом количестве. И эти принципы обмена могут в любой момент измениться. Какая реальность определяет стоимость национальных валют? Какая – покажите, я пойду посмотрю, потрогаю. Никакая, поэтому они самодостаточны. Потеря деньгами меновой стоимости не означает, что их нельзя обменивать на что-то. А означает, что возможность их на что-то обменивать может бесконечно и непредсказуемо изменяться. И, однако, они остаются тем единственным, что необходимо многим людям в жизни. Потому что пока еще на них что-то можно купить и пока еще их нельзя есть.

Глава «Труд и смерть» – ярчайшая в книге «Символический обмен и смерть».

Категория рабочей силы зиждется на смерти. Образ отсроченной смерти. Бодрийяр обращается к генеалогии раба:

«Первоначально военнопленного просто-напросто умерщвляли (тем самым делая ему честь). Потом его начинают «щадить» и сохранять (conserver – поэтому он servus [раб]) в качестве добычи и престижного имущества; он становится рабом и занимает место среди предметов домашней роскоши. Лишь много позже его приставляют к подневольной работе. Однако он еще не «трудящийся», так как труд появляется лишь на стадии крепостного или же раба-отпущенника, который наконец-то освобожден от нависающей угрозы смертной казни; зачем освобожден? а вот именно для труда».

Освобожден для труда. Раб становится рабом благодаря тому, что ему дали пожить. Это отсроченная смерть. Симулякр. Он еще не трудящийся, потому что труд возникает тогда, когда раба отпустили и больше ему никак не выжить, кроме как трудиться. Состояние трудящегося отлично от состояния раба. Но все же раб – уже трудящийся, потому что в его случае имеет место отсроченная смерть в чистом виде. Ему дали жизнь при условии, что будет работать. Тема рабства в марксовом масштабе. «Чтобы выжить», человек должен кому-то отдавать плоды своего труда в обмен на зарплату. Она является продолжением дара жизни. Власть имущий дарует человеку жизнь, чтобы тот жил постольку, поскольку ему нужно работать. Разница между рабом и трудящимся на самом деле не принципиальна.

Дальше Бодрийяр сопоставляет раба в рабовладельческом обществе и работника в современном обществе. Связывает это с феноменом власти. Что дает человеку власть над другим? Что делает человека властвующим? Дар. Когда ты кого-то одарил возможностью что-то делать. Военнопленного одаривают жизнью вместо того, чтобы убить. Тогда он должен служить. В нашей действительности поддерживает этот дар жизни как труда зарплата. Ее дают. Сущность дара в том, что он создает власть одного над другим. Власть, которую ничем нельзя уничтожить, отменить, кроме как умерев. Мы до конца жизни обречены работать. Бодрийяр исходит из концепции дара, которая не является ни общепринятой, ни обязательно верной, но она распространена и имеет свои основания: дар требует отдаривания. На этом уровне разворачиваются у него самые интересные критические мысли. Почему дар – любой дар – дает власть, закабаляет того, кому что-то подарили, кого одарили? Потому что всегда необходим ответный дар. Необходим символический обмен. Обмен дарами лежит у истоков человеческой культуры. Потлатч и другие формы обмена дарами в архаических и не очень архаических культурах – вы об этом читали у Мосса, Леви-Стросса и в других контекстах.

Дар как будто бы становится бескорыстным тогда, когда он предполагает отдаривание. На этом зиждется гомеостаз, равновесие и благосостояние человеческого общества. Как только возникает невозможность отдариться – плохо. Когда дарят жизнь вместо смерти. Как жизнь работника. Отдариться нельзя. Нечего дать в ответ тому, кто дарит тебе зарплату. Бодрийяр имеет в виду все пространство культуры. Отказаться от зарплаты – мощнейший удар по системе. Это нарушило бы новый сложившийся гомеостаз системы, стабильность отношений господина и раба. И для того, и для другого все это – реальности виртуального порядка. Но без них давно уже никто не мыслит ни себя, ни жизнь. Оптимизма в конце главы нет, кроме указания на то, что можно увидеть сущность экономики во взаимосвязи труда и смерти. Труд – медленная смерть. Он истощает. Лучше не работать, здоровее будешь.

В какой-то момент это всегда возможно. На уровне отдельного шага. Можно отказаться от премии. Если ее дает тот, кто заведомо нечист на руку. Но мы редко это делаем…"

https://swamp-lynx.livejournal.com/595108.html

Например, зверь может увидеть в зеркале конкурента и начать на него нападать. Или же, если зверь мирный, он попытается познакомиться с тем, кого видит в зеркале. Наоборот, если животное пытается изучить отражение как самого себя, значит, мы наблюдаем проявление самосознания. Скажем, если обезьяне поставить краской отметину на лбу, то, посмотрев в зеркало, она дотронется до собственного лба – то есть она поймёт, что в зеркале отражается она сама.

(Фото: kjekol / Depositphotos)

Открыть в полном размере

Как легко понять, тест с зеркалом используют те, кто изучает интеллект животных. И теперь мы знаем, что самосознают себя человекообразные обезьяны, дельфины, сороки, слоны и даже скаты манта. Однако со временем относительно зеркального теста стали появляться сомнения. Может быть так, что животные на самом деле воспринимают свое отражение как кого-то другого, однако в силу развитых социальных навыков (а те виды, что проходят зеркальный тест, очень часто живут сложной социальной жизнью) они ведут себя так, что нам, людям, кажется, будто они видят самих себя. Тогда для проверки на самосознание нужен другой тест – например, такой, который использовали со слонами. Несколько лет назад мы писали об экспериментах исследователей из Кембриджа, которые выяснили, что азиатские слоны понимают, когда они мешают сами себе – иными словами, слоны чувствуют себя в собственном теле.

Другой вариант, когда тест с зеркалом может быть не очень корректным, это когда мы имеем дело с животными, доверяющими своему носу больше, чем глазам. Здесь тоже есть свой вариант теста на самосознание – обонятельный, который разработали сотрудники Томского государственного университета, Института эволюции и этологии Конрада Лоренца и Университета Пердью. Суть теста с том, что животное оказывается перед запаховым «зеркалом», и дальше по его поведению можно понять, воспринимается ли запах как отражение самого себя или как присутствие кого-то другого.

Запаховый тест поставили с волками. Звери чуяли либо самих себя (то есть запах собственной мочи), либо товарища по стае, либо совсем незнакомого волка. Запахи были либо чистые, либо с примесью анисового масла. Когда волки чуяли себя или знакомых, они мало тратили времени на этот запах. Если же они чуяли незнакомого волка, то его запах они исследовали более пристально и даже пытались перенести его на себя – то есть валялись по тому месту, откуда пахло. И если в своём запахе или в запахе товарища они чуяли анис, то опять же пытались перенести этот свой и одновременно не свой запах на себя.

В статье в Ethology Ecology & Evolution говорится, что когда волк трётся о предмет, помеченный чужой мочой, это означает своеобразное социальное действие, по которому мы можем судить, что животное понимает разницу между собой и другим. Соответственно, если к собственному запаху подмешиваются незнакомые ноты (вроде аниса), значит, нужно восстановить собственную идентичность и перенять незнакомые ноты, раз уж они откуда-то появились.

В целом поведение волков в эксперименте указывало на то, что они понимают, что они – это они, знакомые товарищи – это знакомые товарищи, а незнакомцы – это незнакомцы. То есть в какой-то мере самосознание им свойственно (что можно было ожидать – всё-таки про волков давно известно, что это не самые глупые существа).

У животных вообще может быть другая картина мира, нежели у людей, какая-то информация для них более важна, какая-то – менее, поэтому, когда мы берёмся судить об их когнитивных способностях, о самосознании и прочем, нужно учитывать, что основы их самосознания могут отличаться от наших.

Автор: Кирилл Стасевич https://www.nkj.ru/news/40376/

А идут только привычные надоевшие рутины, отработанные настолько, что их можно делать и на автопилоте. В работе, в домашнем хозяйстве, в отношениях, в развлечениях, в еде, во всём. Только самое привычное и проверенное.

Что это значит? Я думаю, это значит, что к нам массово пришло то стрессовое истощение, о котором психологи предупреждали с весны. Кого-то оно коснулось ещё летом, но массово – сейчас. (И к тому же сейчас самое тёмное время года, а впереди ещё целая зима). Мы теряем способность вынести легчайшую фрустрацию, минимальную опасность, потому что нечем уже переработать очередное разочарование, ещё один стыд неудачи, чьё-то проходное хамство, некуда впихнуть очередной пласт новой информации.

И это – нормально. Мы не безграничны и не всемогущи. Безумно раскрученный ужас мучительной смерти себя и близких, экономическая пропасть, политический хаос, разломанные рабочие и бытовые процессы, утраченные привычные способы восстанавливаться, прерванное желательное общение и навязанное нежелательное – это всё накапливалось, накапливалось, требовало сил на адаптацию, и вот эти силы заканчиваются. Восстанавливаться они будут медленно, долго и только после снятия нагрузки (а когда она ещё снизится...)

Аналог: маленький ребенок активно и заинтересованно исследует окружение, только пока рядом есть мама, к которой можно периодически возвращаться в безопасность, за поддержкой и успокоением. У нас сейчас это безопасное место отобрали. Не удивительно, что с активностью и интересом тоже никак.

Что делать, чтобы не сгореть дотла до ПТСРа. Позволить себе настолько щадящий режим, насколько возможно. Не лезть в то новое, от которого воротит, если можно это отложить. Сейчас не время. Углубиться в те самые рутины. Тупить. Есть привычное. Спать. Общаться с привычными людьми на привычные темы. Играть в тупые лёгкие игры, пересматривать и перечитывать старые любимые сериалы без лишних мыслей. Были бы мы медведями – сейчас бы было наилучшее время, чтобы уйти в спячку до весны. А так – создаём себе настолько близкий аналог спячки, насколько можем.

Весна ещё придет. [ DW ] https://andrzejn.livejournal.com/2606523.html