Малая родина. Субботнее

Так случилось, что судьба моего существования зародилась на благодатной кубанской земле. И несмотря на то, что родители, а вместе с ними и я, переехали в мои 4 года на поднятие Целины в село среди необъятных просторов Казахстана, невидимая связь с этим казацким краем жила во мне и продолжает свое существование не зависимо от моего места пребывания или проживания всю мою жизнь.

Я часто замечал, как моя мама первые годы иногда украдкой утирала слезы, плача по местам своего детства и девичества. Когда я это замечал, мое сердце наполнялось глубинным сочувствием и я иногда подходил, обнимал ее и вместе с ней всплакивал. Потом приходил момент, когда уже нельзя было понять кто кого больше утешал, то ли я маму, то ли она меня.

В нашем казахстанском селе Черном, носившем одинаковое название с наполовину высыхающей к концу лета протоке Иртыша, бывшем казачьем поселении, деревья росли лишь в саду высаженном селянами еще до революции на территории двух деревянных домов видно какого-то купца. Там было высажен пару десятков разного вида деревьев и кустарников. Сад имел систему полива из речки Черной. Здания были бревенчатые с наличниками и ставнями резными узорами ветвистого винограда. В большом здании в то время находилась совхозная контора, а в другом жил директор совхоза, колоритный, крупный мужчина Выборный Петр Мефодич.

Других посадок деревьев в совхозе не было из-за тсутствия полива. Поэтому картина нашего поселения для человека выросшего на Кубани была ужасающе серая и тоскливая.

Несколько раз за время моего детства мы вместе с мамой ездили на Кубань, останавливаясь в совхозе Уманском у ее мамы, моей бабушке. Дед погиб на войне, где-то под Харьковом. Мы конечно каждый раз заезжали и в станицу Ленинградскую к родителям моего отца, там же жили и его два брата. Дед к своему 70 летию закончил строить дом из красного кирпича, говорили, что одним из первых кирпичных домов в станице.

Так вот живя в доме бабушки все лето я прорастал в жизнь остатка былого казачества. Люди говорили со специфическим говором – смеси русского и украинского, а меня признавали по говору все местные ребята городским. В совхозе был большой, для меня маленького, дом культуры с большим, тенистым садом, футбольным стадионом – футбол это была неуемная страсть сельчан. Я помню как бывшие престарелые казачки по традиции ходили в воинских фуражках синего цвета, как они делали своими мозолистыми руками закрутки из табака-самосада или набивали им свои трубки и неспешно блаженно закуривали и вокруг распространялся навсегда запомнивший запах, запах- навеевал мысли о лихом казачестве о трагедиях гражданской войны. Я с умилением и каким-то восторгом смотрел на их реакцию во время футбольных матчей проходивших по субботам, слушал их беседы.

У бабушке я спал в отдельной комнате с глиняным полом, в доме лишь в двух спальнях был постелен деревянный пол. В памяти навсегда останутся минуты как я лазил на жерделы, которые росли тут же на заднем дворе за картофельным полем бабушки. Как после того как оттряхнув и насобирав нужную порцию жердел долго и нудно лузгал их вместе со всеми домочадцами, выкладывая мясистые плоды на перфорированные самодельные противни и укладывал поднявшись по лестнице на горище, как потом периодически лазил на верх вновь и переворачивал сушку. Так же мы резали и сушили яблоки, что срывали в бабушкином саду. А под моей кроватью в конце лета всегда была рассыпана алыча золотисто-прозрачная, с удивительно вкусным, душистым запахом.

Я помню как баловала меня бабашка и перед обедом порой посылала мне (это было после окончания 7-го класса) в погреб и я вынимал от туда холодную, всю заплесневелую бутылку со сливянкой, открывал ее и наливал маленькую рюмочку себе и бабушке.

Я хорошо помню как однажды, я наверное закончил только 4‐й или 5‐й класс мы вместе с бабушкой ходили из совхоза в станицу, с транспортом тогда было еще плохо, к моим папиным родителям. Как мой дед с тихой радостью показывал мне свои ульи, две огромные шелковицы, стоящие посреди двора. Одна из них была белая, слишком переслащенная по вкусу, а вторая черная и я любил ее есть. Худосочный мой дед старался все в доме и по хозяйству делать сам, хотя уже плохо видел и начал стадать глухотой. Ульи он тоже сам мастерил и во время экскурсии по своим владениям детально рассказывал об их устройстве, придымливая их, чтобы пчелы не покусали внука. Затем мы сели на лавку у дома и он стал рассказывать о своей службе на торговом флоте, о том как однажды один из матросов, оступившись на сходнях, уронил на него мешок с мукой и сломал ему одну из пред плечных костей.

Детство мое было светлое и солнечное, все горести и печали того времени как-то растворились в памяти, осталось только доброта и любовь. Осталось только непроходящее единение со своей малой родиной.

P.S.

А заставило меня вспомнить вскользь краешек моего детства вот это: