После 1989 г. в Восточной Европе установился и довольно долго превалировал дискурс вестернизации как прежде всего демократизации. Обновление гражданского общества стало главной темой дискуссий не только в общественном пространстве, но и в научных разработках. Эти дебаты были завершены в годы, когда актуализировалось вступление бывших социалистических стран в ЕС, т.е. символическое вхождение их в западный мир. Впоследствии начала усиливаться рефлексия включения в наднациональные европейские структуры и глобальные взаимодействия.
Запад был особенно привлекателен посткоммунистическим странам именно в 1990-е годы – наиболее антиобщественное десятилетие, когда произошла маргинализация части населения и ослабевала общественная солидарность. Привлекательность Запада для жителей восточноевропейского региона, по оценке англо-германского обществоведа Р. Дарендорфа, была прямо пропорциональна степени их деморализации. В большинстве стран региона появилась группа людей деклассированных или закоренело бедных, исключенных из общества.
Восточноевропейские элиты сформулировали постулат быстрой адаптации к западным политическим и экономическим институциям. Мало кто из восточноевропейцев понимал весь смысл экономических преобразований и имел представление о масштабах предлагаемых перемен, никто не предложил никакой альтернативы. Властные круги опасались экспериментировать с «третьим путем» между социализмом и капитализмом. Восточноевропейская экономика начала работать не на местные потребности, а на глобальную систему, определяемую интересами крупного наднационального капитала. Возникал капитализм, сконструированный «сверху», а не сформировавшийся исторически. Складывалась модель общества беднеющих потребителей, а не эффективных производителей.
Под демократией половина индивидуалистически ориентированных восточноевропейцев понимает личную свободу и возможность выбора. Вторая по частоте интерпретация демократии – социально-экономическая (27%). Речь идет об уважении социальных прав и достойном уровне жизни. Понимание демократии как равенства перед законом и справедливости – это еще 12% населения. Меньше всего людей связывают демократию с активным участием граждан в общественной жизни, как на Западе (10%).
Насколько важны для демократии отдельные права, гарантирующие ее, также продемонстрировал приоритет социальных прав над политическими и гражданскими правами. На первом месте оказалось в Словакии право на медицинское обеспечение для каждого и право всех граждан на достойный уровень жизни. Акцент на социально-экономических правах указывает, что наиболее важно для людей то, чего людям не достает. Исследование по случаю 25-летия событий ноября 1989 г. вновь подтвердило, что негативный баланс посленоябрьского развития касался именно социальных ценностей – трудовых возможностей, социальных гарантий, безопасности. Для каждой из этих ценностей около 70% населения констатировало ухудшение. Преимущественно негативно оценивается и медицинское обеспечение: 55% считает его хуже по сравнению с существовавшим до ноября 1989 г. Четкая разделительная линия таким образом проходит между социальными и остальными правами граждан. В последнее десятилетие восприятие важности «партиципативных прав», имеющих меньшую важность для восточноевропейцев, еще снизилось, как и относительно невысокий интерес к политике, способность ее понимать, а сильный акцент на социально=экономические права возрастает. 40% словаков считает, что было бы лучше перейти к другой политической системе, которая обеспечила бы в стране больший порядок, равенство и справедливость даже ценой ограничения некоторых свобод. Вместе с тем по мнению всего менее четверти граждан в стране было бы лучше развивать и улучшать либеральную демократию.
По сравнению с другими странами Чехия особенно отличалась приоритетом экономических интересов и материальных выгод при вступлении в ЕС. Гордость своим членством в ЕС не является преобладающим чувством в чешской среде. Почти четверть чехов не испытывает никакой гордости за то, что получили европейское гражданство. При вступлении в ЕС чехи считали, что бóльшую выгоду от их евроинтеграции получает сам ЕС, а не Чехия.
Чешские социологи обнаружили также, что общество и элиты разделяют амбицию догнать Запад, т.е. достичь экономического уровня наиболее развитых стран ЕС, но пока не преуспели в этом отношении.
Отсутствует видение чешской догоняющей модернизации, отвечающее на вопрос «как» догнать Запад в действительности. Большинство населения и элит считает, что фактически отсутствует такого рода видение. Ни у общественности, ни у элит нет адекватной идеи, представления о современном обществе модерна, каково оно. Население обычно заинтересовано в материальном комфорте и продвинутых технологиях. И общественность, и элиты представляют их во многих отношениях напоминающими картину индустриального общества больше, чем постиндустриального, информационного. И те, и другие демонстрируют отсутствие интереса к гражданской активности и глобальному измерению. Предполагается существенный уровень дезориентации ключевых игроков модернизации или отсутствие понимания ее. Граждане признают, что вестернизация неизбежна, но страна должна переходить на западную модель по-своему, по-чешски. Так считает 67% общества и 63% элит. Большинство (62%)чешского общества хочет роста влияния государственной администрации на направления его развития. Проявляется склонность чехов к патернализму или модернизации «сверху вниз».
Целый ряд социологических исследований показывает, что возникшая после 1989 г. организация общественного пространства значительно изменилась, например, в Чехии уже во второй половине 1990-х годов, а в Польше еще раньше, к 1993 г. Это было связано с начавшимся уже тогда кризисом либеральной, прозападной политики, не имевшей достаточной социальной основы и традиции в восточноевропейском обществе. Уже тогда успело сформироваться и нарастало деление людей на тех, кто в процессе демократического перехода и экономических реформ чтото приобрел, и тех, кто оказался в маргинализированном положении.
Конечно, главным результатом социальной динамики в посткоммунистических странах с появлением здесь после 1989 г. бедности и безработицы стало возникновение низшего класса. Он включает составлявших основу прежней системы рабочий класс и крестьянство, переживших в ходе трансформации процессы деклассирования и маргинализации.
Ситуация в сфере занятости приобретает особую остроту потому, что, согласно исследованиям, важнейшей социальной идентичностью например чехов является профессиональная идентичность: люди смотрят на себя прежде всего как на представителей своей профессии. Приоритет этого вида идентичности свидетельствует о том, что труд в восточноевропейском обществе не теряет значения в пользу свободного времени и частной сферы, как в современной Западной Европе. В то же время, в Восточной Европе труд постепенно перестает быть способом самореализации, а все больше воспринимается как источник существования.
Труд явился той сферой жизни человека в Восточной Европе, которая в последние 25 лет претерпела наибольшие перемены. Как и семья, труд – важнейшая жизненная ценность. Она «крайне важна» для 56% и «скорее важна» – для 35% поляков. 81% хотел бы привить трудолюбие своим детям. В международном сравнении с еще 35 странами мира чехи оказались на втором месте по значению, которое они придают труду в своей жизни2. В то же время это ценность, которая на протяжение последних двух десятилетий скорее теряет, чем наращивает свое значение в странах региона. Ослабление значения труда в жизни восточноевропейцев считается очень важным процессом. Несомненные сдвиги в этой сфере тесно связаны с переходом к рыночной экономике и освоением людьми новых норм жизни. Примечательно, что оценка важности труда снижалась при значительном росте уровня безработицы, фактически ее появлении в странах региона после 1989 г.
Преимущественно негативные аспекты перемен выразились в появлении экономических барьеров при создании семьи и обзаведении потомством в условиях кризисного развития (чехи сравнивают происходящие в демографической сфере процессы с аналогичными процессами в стране в 1930-е годы). Это был период резкого роста социальных неравенств и формирования массовых слоев общества, длительное время существующих на социальные пособия. Демографический шок конца ХХ в. выразился в резком спаде рождаемости и заключенных браков, скачкообразном росте числа внебрачных рождений.
Несмотря на эти процессы значение семьи в жизни поляков остается «крайне важным» для 90% опрошенных. Понимаемая под семьей супружеская пара с детьми как традиционная модель брачного союза особенно широко признается в Восточной Европе, и прежде всего в Польше. По данным ЕИЦ, приводимым поляками, в Западной Европе и тем более скандинавских странах популярность этой модели гораздо меньше – 54% в 2008 г. Одобрение семьи из одного родителя как главный процесс современной семейной трансформации распространено прежде всего в скандинавской группе стран и практически не касается восточноевропейцев. Среди них свыше 80% опрошенных считает, что у женщины должны быть дети для ее самореализации в жизни, тогда как для западноевропейцев аналогичный показатель вдвое ниже – не превышает 40%.
Совокупность сдвигов в сфере политики и гражданского общества, раскрывают их истинную сущность в посткоммунистическом мире.
Ожидания в сфере уменьшения различий в доходах особенно показательны. По мнению поляков, как и их соседей по региону, государство должно обеспечивать равенство – абсолютную общественную ценность для безусловно эгалитарно ориентированного центральноевропейского населения. Решительная поддержка сокращения материальных различий в рассматриваемый период возросла в Польше на 20 процентных пунктов. И сам этот постулат не подвергался сомнению, его сторонниками являлись 61,5% населения в 1988 г. и 84,6% в 2006 г. Необходимость ликвидации материального неравенства сочеталась в сознании людей с растущей ориентацией на равенство доходов. От решительного отказа от экономического эгалитаризма периода социализма в начале периода трансформации в последующем совершился переход польского общества – и не только его – ко все большему принятию принципов материального равенства. Это был сдвиг от широко распространенного сознания несправедливости довольно слабых различий в оплате низко- и высококвалифицированного труда к существованию в ситуации резкой дифференциации оплаты труда, далеко не всегда легитимной. Таким образом, польским обществом принимаются постулаты широкой сферы ответственности государства.
Восточноевропейская модель гражданственности отличается от западноевропейской, скандинавской и американской также сочетанием сильного политического отчуждения, низкого доверия власти, с одной стороны, и ожиданием более широких функций государства, большей от них зависимости и низкой предприимчивостью – с другой. Негативный образ власти и политиков приобретает в посткоммунистическом мире все большее значение в условиях завышенных общественных ожиданий от государства.
Провозглашавшийся универсальный характер так называемой «имитационной модели трансформации» основывался на идеализации капиталистического Запада, якобы представляющего из себя целостное пространство, куда до периода социализма будто бы входили Польша или Чехия. В постсоциалистический период сфера культуры действительно приобрела ключевое значение в жизни восточноевропейцев, став ареной противостояния национальных и импортированных с Запада ценностей. Событиями «культурной войны» можно считать изменение системы ценностей восточноевропейцев в период их вестернизации. В годы трансформации они входили с более важными ценностями семьи, труда и религии в их жизни и менее важными – друзей, знакомых, свободного времени. В последующем происходила унификация восточноевропейской системы ценностей с западноевропейской. Она выразилась в эрозии традиционного образа семьи, росте за счет семейных связей значения друзей и знакомых, снижении важности изначально намного более значимых для жителей посткоммунистического региона показателей трудовых ценностей. Причем уровень их удовлетворенности трудом и ощущение степени свободы в принятии решений в процессе труда стали ниже западноевропейских, а восприятие труда как ценности инструментальной – дающей заработок – значительно важней, чем в среднем по Европе. В основе этого процесса был распад существовавшей при социализме идеологии труда и переход к доминированию потребительской идеологии.
В посткоммунистических странах в 1990-е годы на первый план вышли самосохранение и безопасность. Там значительно реже, чем в Западной Европе, проявляется удовлетворенность различными аспектами жизни, потребность в общественно-политической активности, доверие и толерантность, поддержка демократии. Страны Центральной Европы – Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, а также Словения расположены на границе Западной и Восточной Европы не только в географическом, но и ценностном смысле: между преимущественно традиционалистической (наиболее сильной в Польше), светско-рационалистической (приоритетно – Чехия), материалистической (особенно в Венгрии) и постматериалистической (чаще в Чехии и Словении) культурами.
Важно подчеркнуть, что вопреки все еще бытующим в либеральной среде – и в России, и в странах региона – суждениям о прошедшей период посткоммунистической трансформации центральноевропейской действительности как эталонно-превосходящей и совершенно отличной от российских реалий, конкретные социологические исследования наших ближайших западных соседей демонстрируют многочисленные общерегиональные параллели и идентичности.
Неудивительно в этом контексте, что большая часть населения центральноевропейской четверки остается индифферентной по отношению к европейской идентичности, считая, что она существует только для некоторых – тех, кто получает от нее выгоду. Перманентный в постлиберальную эпоху кризис легитимности политической системы общества восточноевропейского типа, означающий кризис доверия в демократические институции, предельное отчуждение от политики и политиков, в сочетании с экономическим кризисом создает и воспроизводит критические взгляды и негативные чувства по отношению к Евросоюзу.
В противовес «либеральным 90-м» в последнее десятилетие в Центральной и Восточной Европе, наблюдаются противоположные западным странам процессы делиберализации общества Национальная идентичность, характерная совокупность ценностей коллективизма, эгалитаризма, социальной справедливости и консерватизма, приоритет частной сферы над общественной, патриотические идеи, считавшиеся в конце ХХ в. «старым хламом, мешающим на пути региона в Европу», на наших глазах возрождаются. Более того, можно встретить мнение, что действительно европейскими страны региона были в период существования индустриального общества. Не только в материальном отношении, но и в смысле человеческого достоинства и уважения рабочего класса крушение социализма и демократизация не привели к адаптации к европейским/западным ценностям, напротив, они еще больше дистанцировались от Европы. Сербский рабочий заключает: «Мы были в намного большей степени частью Европы при социализме, чем сейчас». Глубокое различие востока и запада Европы сохраняется в условиях их расходящихся исторических путей.
Комментарии
Всё таки не зря сделали им прививку социализма, после которого капитализм уже не торт.
А для них ничего не торт. Были в составе четырех империй, все благополучно развалили, щас вот пятую раскачивают. Жили бы уж тогда на свои. Свобода, так скать, независимость!