Геннадий Падалка: ближайшие 20 лет для космоса будут эпохальными

Российский космонавт Геннадий Падалка – рекордсмен мира по суммарной продолжительности полетов в космос, его «стаж» - 878 суток в составе пяти различных экипажей. В интервью корреспонденту Анне Раткогло он рассказал о том, что изменилось в отечественной и мировой космонавтике за последние годы, нужен ли на орбите робот Федор, почему нельзя осваивать космос в одиночку и с кем лучше в этом сотрудничать, о роли Илона Маска, о различиях станций «Мир» и МКС. Он также сообщил, сколько человек в России хотят быть космонавтами и как можно стать космическим туристом

Анна Раткогло: — Геннадий, мы сейчас находимся в Китае, и я не могу не спросить, что вы думаете об их успехах в космосе? В последнее время часто говорят, что они будут впереди планеты всей, какую оценку как профессионал вы можете им дать?

Геннадий Падалка: — Наши партнеры идут вперед. Их ближайшие планы — строить окололунную станцию, высадка на Луну и марсианский проект. Мне кажется, что мы исчерпали необходимость пребывания на земной орбите. Многому научились и приобрели колоссальный опыт. В 60-е годы прошлого века, на заре космической эры мы не понимали, с чем столкнемся и какое влияние окажут невесомость и радиация на человека в длительном полете. Сейчас мы умеем создавать космическую технику, которая надежно работает в экстремальных условиях космоса, научились противостоять вредным факторам космического полета, длительно жить и работать в космосе. Надо лететь дальше, а не накручивать витки вокруг Земли. Ближний космос может быть востребован, например, коммерческими компаниями по созданию и совершенствованию новых технологий и промышленного производства.

— Некоторые говорят о том, что лучше не тратить время на Луну, а сразу лететь к Марсу, как вы к этому относитесь?

— У ведущих космических держав цель одна – Луна. Почему это важно? Отработка технологий для дальнего космоса, в том числе и защита экипажа от радиации. Сейчас это наиболее актуально. Строительство окололунной базы, как перевалочной, и лунной опять же для отработки технологий, например, по добыче воды и ракетного топлива из лунного грунта. В марсианском реголите тоже есть вода, а марсианская атмосфера на 90% состоит из углекислого газа, а это значит, воду и ракетное топливо, при соответствующих технологиях, можно добывать там. Поэтому в плане сначала Луна, потом Марс.

— России выгоднее работать с другими странами или самостоятельно развиваться?

— Самостоятельно — тупиковый путь. Каждый год работы в одиночку выльется в десятилетия отставания. Нужно сотрудничать, обмениваться технологиями, дополнять друг друга техническими решениями, а не создавать то, что уже есть у партнеров. Заниматься освоением космического пространства в одиночку затратно финансово и невыгодно с точки зрения технологической.

— Но, скажем, тот же Китай пока держится обособленно.

— Ну вот они так и летают. Их пилотируемые программы от случая к случаю.

— Они говорят, что готовы сотрудничать и даже свою орбитальную станцию, когда она будет построена, откроют для других стран.

— Без проблем. Еще раз повторю, исследование космического пространства в одиночку выливается в десятилетия отставания. Пожалуйста, пусть строят свою орбитальную станцию, а сегодняшние партнеры по МКС к тому времени займутся освоением Марса.

— А России куда дальше двигаться в освоении космоса?

— У нас есть идеи и мечты, к сожалению, до реализации пока дело не доходит. Нам необходим новый пилотируемый корабль для лунного и марсианского проектов, нужна сверхтяжелая ракета-носитель. У наших партнеров по МКС цели более четкие и многое уже реализовано. Готов пилотируемый корабль «Орион» для дальнего космоса, и они завершают испытания двух кораблей (Starliner и CrewDragon) для полетов на МКС. Есть у них и сверхтяжелая ракета SLS. Они готовы к реализации проекта Artemis по созданию окололунной станции, высадки на Луну в 2024-2025 году и дальнейшим полетам к Марсу. Аналогичные проекты есть у Илона Маска. Место России только среди передовых космических держав, пусть даже на второстепенных ролях.

— Наша страна в прошлом была ведущей космической державой, и сейчас трудно мириться с тем, что нам приходится догонять других и быть на второстепенных ролях, что лично вы думаете по этому поводу?

— За последние два десятилетия отрасль действительно сильно сдала. Причин несколько. Во-первых, технологическое отставание: российский сегмент МКС построен по технологиям 1980-х годов. Перспективные, на наш взгляд, модули МЛМ и НЭМ все еще на земле, хотя должны были быть в составе нашего сегмента еще в 2008–2009 годах. Хорошо сделанный и надежный, но давно устаревший корабль «Союз» проходит бесконечные модернизации.

Во-вторых, неэффективное и нецелевое использование бюджетных и коммерческих средств в отрасли, в СМИ регулярно появляется об этом информация.

В-третьих, нехватка квалифицированных специалистов. Произошел существенный перекос в сторону управленцев, юристов, экономистов, финансистов. Топ-менеджмент в зарубежных космических агентствах и компаниях, как правило, профессионалы с отличным инженерно-техническим образованием, представители научных сообществ, специалисты в области прикладной физики. Кстати, это то, что было и в наших космических бюро и коллективах в 1960–1970-е годы при наших выдающихся конструкторах Королеве, Глушко, Челомее.

— Когда этот кризис начался?

— Период стагнации начался у нас еще в нулевых. Запустив на МКС два базовых модуля, вокруг которых партнеры смогли начать сборку своих сегментов, мы почему-то остановились в своем развитии. В кораблестроении идет бесконечная модернизация старого «Союза». Мы до сих пор летаем на том, что досталось нам в наследство от Советского Союза. Не создали ничего нового, сейчас я говорю только о пилотируемой космонавтике.

— Недавно в Роскосмосе заявили, что в следующем году планируют осуществить полет к МКС за два часа, это не достижение?

— Главное – добраться до станции удачно и безопасно, а всех этих рекордов по скорости не понимаю. Я летал по двухсуточной схеме. Меня она полностью устраивала, потому что есть время на адаптацию к невесомости. Летал и по четырехвитковой схеме за шесть часов, тоже неплохо, поскольку корабль — средство доставки экипажа к станции и в нем не очень комфортно, так нет горячей пищи, прохладно, очень влажно, шумно и хочется побыстрее на станцию. Сокращение времени полета к станции я бы не назвал каким-то рекордом или достижением, в этом нет никаких преимуществ, в этом нет ничего особенного – ни позитивного, ни негативного. Более того, спешка может привести к каким-то непредвиденным ситуациям и отказам.

— В этом году активное обсуждение вызвал полет на МКС робота «Федора», на ваш взгляд, это важное достижение для российской космонавтики и робототехники?

— Робототехника — неотъемлемая и важная часть космонавтики для автоматических космических аппаратов и в помощь человеку. Лично у меня робот «Федор» восхищения не вызвал. С его прототипом я начинал работать еще в 2011 году. Мы проводили экспертизу антропоморфного робота как помощника космонавту при выходе в открытый космос. Отзыв отрицательный. Все равно протащили. Кому-то выгодно.

— То есть антропоморфные роботы нам в космосе сейчас не особо нужны?

— Это не тот путь, по которому наша космическая индустрия должна развивать робототехнику, во всяком случае, сейчас. Нам следует брать за пример опыт наших партнеров по МКС. Нам нужны шагающие по поверхности станции роботы-манипуляторы, которые могут работать под управлением оператора и автоматически. Антропоморфные роботы могут быть отдельным направлением в будущем. Не вижу перспективы этой «кукле-игрушке» на российском сегменте сейчас и на начальном этапе лунной и марсианской программ. Какова цель доставки «Федора» на МКС? Что ценного получено по результатам полета? Если ничего, то можно было бы отправить на «Союзе» аналогичную «куклу» на порядок дешевле и более продвинутую, купив в обычном японском либо южнокорейском магазине детской игрушки.

— Насколько я знаю, «Федора» позиционируют как робота-аватара, который будет делать работы в открытом космосе вместо космонавтов, есть ли в нем смысл?

— Возможно, в будущем.

— А сейчас?

— Что нам нужно сейчас? Например, у канадских партнеров есть манипулятор SSRMS, шагающий по поверхности станции с семью степенями свободы, и SPDM с двумя «руками», каждая из которых имеет тоже по семь степеней свободы. Они создали манипулятор, который обошел разработки всех остальных партнеров. Спектр возможностей у него огромен: сборка сегмента партнеров, стыковки и расстыковки грузовых кораблей, перенос модулей станции весом в несколько десятков тонн, ремонт и обслуживание систем, помощь астронавтам при ВКД (внекорабельная деятельность, выход в открытый космос – прим. ред.). Преуспели в робототехнике на МКС и японцы с европейцами.

— А что имеется в арсенале российского сегмента?

— На нашем сегменте снаружи из робототехники ничего. Даже на станции «Мир» были два небольших и полностью автоматических манипулятора, с помощью которых мы могли перестыковывать 20-тонные модули с осевого узла на боковые и обратно, в случае необходимости. На российском сегменте МКС за 20 лет мы не создали и не испытали ни одного элемента робототехники. Вся наша «робототехника» — две стрелы с ручным управлением из прошлого века. С помощью трех рукояток на каждой из них и команд «майна/вира» космонавты и занимаются переносом грузов небольшой массы. Совершено безвозмездно могу проконсультировать специалистов Роскосмоса, что нужно и в каком направлении следует развивать отечественную робототехнику, без которой к лунной и марсианской программам можно и не приступать.

— Вы летали и на «Мир», и на МКС, большая ли разница между ними?

— Огромная. «Мир» — отечественная станция, а МКС— международная. Хотя и на «Мире» было реализовано много международных проектов. Для наших партнеров МКС — прорыв в области технических решений, технологий, архитектуры построения модулей, совершенствования систем жизнеобеспечения и создания замкнутого контура по воде. В первом приближении аналога земного гидрологического цикла. Приводил я пример и с робототехникой. Российский сегмент МКС, к сожалению, не претерпел таких изменений. Наш сегмент в основном построен по технологиям 1980-х годов.

На МКС мы отстаем от партнеров и по уровню космического комфорта. Даже на «Мире» у нас условия были гораздо комфортнее.

— Как такое возможно, учитывая, что МКС современнее?

— Дам вам хорошее сравнение — типовая однокомнатная квартира. Так вот, вся МКС это примерно 12 однокомнатных квартир, из них только три российских. У партнеров же несколько научных модулей, отдельно — спальный, отдельно — модуль для санитарно-гигиенических процедур, спорта и туалета, отдельно — складские помещения и модуль для приема пищи. На российском сегменте МКС экипаж вынужден и жить, и работать в служебном модуле «Звезда». Спальные места, прием пищи, туалет, спортзал, проведение большинства научных экспериментов в одном.

На «Мире» таких модулей было шесть, причем четыре из них только научные. Были у нас передовые технологические наработки и в системах жизнеобеспечения, создания замкнутого контура по воде. На МКС мы не вышли даже на этот уровень, растеряв эти наработки, а ведь именно такие технологии нужны для лунной и марсианской базы. Отправить экипаж в надежде, что продолжим снабжать ресурсами, не разумно. Грузовой корабль может взорваться на старте, может быть нештатная ситуация по трассе перелета либо при посадке. Так что российская космонавтика, увы, сделала шаг назад. Даже по сравнению со станцией «Мир».

— Когда «Мир» затопили, что вы почувствовали?

— Конечно, жаль было. Наш космический дом. Станция могла бы еще полетать, но в силу разных причин полет завершился. Во-первых, в начале нулевых началось строительство МКС и нам стало тяжело финансировать одновременно две программы. Во-вторых, на «Мире» была серьезная авария. Грузовой корабль «Прогресс» таранил станцию. Причина банальна – 100-процентный человеческий фактор. Мы тогда потеряли целый модуль, а с ним и очень много европейского оборудования. Ряд европейских стран отказались летать на «Мир». Нет полетов с партнерами, значит, нет и финансирования. В-третьих, выработка ресурса отдельных систем. Но это не основная причина. Какие-то да, были выработаны. Но, с другой стороны, летает же сейчас российский сегмент МКС, построенный по тем же технологиям. Летает более 20 лет, а «Мир» пролетал всего 15 — с 1986 по 2001 год.

— Согласны ли вы с тем, что по российской космической отрасли сильно ударили 90-е годы прошлого века?

— Я разрушу этот миф. В советское время было принято сравнивать нашу жизнь с 1913-м годом. Сейчас у нас другая тенденция: сравнивать сегодняшнюю нашу жизнь с 90-ми. На самом деле 90-е годы были успешными для российской космонавтики. Мы развивались и даже достроили станцию «Мир». Это 125 тонн веса и 400 кубических метров объема. До развала СССР она была готова только наполовину. Всего за 10 лет, с 1986 года по 1996, благодаря в том числе и международному партнерству, мы собрали ее полностью. Что сейчас? В 1998 году мы запустили первый модуль российского сегмента МКС. С тех пор прошло более 20 лет, а наш сегмент собран наполовину, при том что его вес порядка 55 тонн, а объем 200 кубических метров. Только половина станции «Мир». Для российской космонавтики и Роскосмоса 1990-е годы были весьма успешными, а нулевые и последующие — нет.

— Вы упомянули Илона Маска, как вы относитесь к его проектам, ведь многие не верят в его технологии и называют его идеи пустыми мечтами?

— Многие представляют, что его возвращаемые первые ступени ракет размером с карандаши. Что такое первая ступень ракеты Falcon? Это ступень высотой с десятиэтажный дом и диаметром около четырех метров. В его проекте Starship возвращаемая многоразовая ступень будет диаметром девять метров и высотой с 20-этажный дом. Это не пустые фантазии, а отработанные технологии. Он мечтает и ставит цели, которые не всегда достижимы, но к ним человечество должно стремиться.

Помимо прочего, он создает многим конкуренцию. Даже внутри его компании, к примеру, проектом Starship занимаются две команды – одна в Техасе, другая во Флориде. За основу проекта Starship будут взяты наиболее продвинутые корабль и тяжелая ракета-носитель. Это как раз то, что было у нас в Советском Союзе, когда было несколько команд, была конкуренция, здоровая или нет, но она была.

Маск — мечтатель-романтик, он не только сам влюблен в космос, но и заражает своей любовью всех окружающих. У него очень молодая команда. Я помню, в 2012 году мы встречали первый Dragon на борту МКС. В прямом эфире показывали его Центр управления полетами. Команда молодых специалистов 25-40 лет с фантастическими идеями и проектами. Мне это напоминает времена Сергея Павловича Королева, под его началом тогда работала именно команда таких инженеров, которые не боялись творить, рисковать и брать на себя ответственность.

— К вопросу о конкуренции, считаете ли вы, что объединение космической отрасли под управление одной корпорации не лучший шаг?

— Я так не считаю, а вижу. У нас успешных госкорпораций единицы, Роскосмос в их число не входит. Госкорпорациями осваиваются огромные потоки бюджетных средств. Результат на выходе небольшой. С одной стороны, есть общий контроль за расходованием бюджетных средств, для нас это большая проблема. Президент и председатель правительства не раз об этом говорили. Но, с другой стороны, тем самым убивается конкуренция. Партнеры умело сочетают работу национального космического ведомства NASA и частных компаний Boeing, Lockheed Martin, SpaceX. Кстати, и Airbus работает над созданием космических аппаратов, делает служебный модуль для корабля «Орион» и ряд модулей для окололунной станции.

Поэтому самые надежные и востребованные гражданские самолеты у компаний Boeing и Airbus. Вот вам и прямая связь передовых космических технологий с последующим их внедрением в другие отрасли.