Мировозрение казака

«Мы давно привыкли к тому, что нас величают волками, и мало этим обижаемся, потому что те, кто дает нам такое прозвище, мало знают наше казачье житье, да и в душу нашу влезть не могут. Все сравнивают нас с мужиками. Мужик так он мужик и есть, а казак завсегда казак, слуга царев: у одного домашность, а у другого служба; одному пашню пахать, а другому шашкой владеть. Казаку, говорят, не житье, а масляница: земельный паек в 30 д., а податей не плати».

      Дальше идет рассуждение относительно дороговизны обмундирования и трудностей службы.         «Какие уже мы работники? Да и работе ли учат казака за все время службы? Сами знаете, что такое запасной или отставной солдат; в какую он службу или на какие занятия норовит? А мы, можно сказать, все поголовно — строевые, запасные да отставные… у кого медаль на груди, у кого нашивка; этот кавалер, тот урядник, приказный, вахмистр, а то и кандидат или чиновник в отставке; не сам, так сват, иль брат, либо сын в офицерах да в полковниках… Как же нас после этого с мужиками да с киргизами верстать. Киргиз на то он и киргиз, чтобы в работниках служить, а у мужика на то руки сделаны как крюки, чтобы за сохой ходить; мужик берет горбом, а казак умом да казачьей сметкой. Нашего брата бьют на службе, коли на мужика похож. У нас во всем другая сноровка и не то на уме. Мы, слава Богу, не сиволапы, не киргизы, со свиньями да с телятами в хлевушниках жить не будем, в одной дерюжной рубахе да в портках босоногими с хохлатой головой на улицу не выходим, да и жен с дочерми тоже в чем-нибудь в люди не пустим: видывали, слава Богу, как хорошие люди живут, и нам не хуже людей быть хочется.

    Вот кто все это знает, знает, какое хозяйство и заворот у казака на деле, и знает, какие у него для этого силы, — тот не будет удивляться тому, что он не один с женой ведет хозяйство, а берет еще работника, и не сам в ярмо впрягается, а норовит туда впрягти вола [И жену свою, добавлю от себя, так как на казачке лежит вся тяжесть хозяйства; она является в доме первой работницей, и в то время, когда казак ничего не делает, жена не покладает рук; в доме, и на дворе, и за скотиной, и в огороде — везде она поспевает. Есть казачки, которые огородом и табаком кормят и одевают всю семью, а казак — кейфует себе. Положение женщины у казака не лучше, чем у киргизов.]. Один много не наделаешь: две-три десятины поднимешь, да и только; а что с них добудешь? Только что с голоду не умрешь, а ребятишки без сапог, жена без белой шубы, сам без выходного платья, в горницах пусто, люди добрые придут — нечем угостить.

    Это уж последнее дело, чтобы наравне с работником себя поставить; тут тебе гибель; до тех пор ты и силен, пока на линии хозяина себя держишь, а как дошел до борноволока, тут тебя мужик да киргиз и задушат: с ним в работе спорить нельзя, он во всем тебе поперек дороги станет, на всем цену собьет, потому, известно, киргиз — «собака». Много ли ему нужно? Конура на дворе да обглоданная кость в зубы, — а если еще и хлебцем прикормить, так он лоб себе раскроит. Целый год на кобылятине да на баранине сидит; и лошадь у него такая же: ни корму на зиму, ни приюта ей не нужно, всю зиму в степи ходит. В дорогу киргиз на ней поехал — ни себе, ни ей корму не надо, а дохнуть с голоду станет — сейчас ей нож в горло, и пища готова. Нам так нельзя, мы не киргизы, да и не мужики, чтобы в ихнюю шкуру и в ихний обиход влезть».