Ответ римского друга Постума

Рад был вéстям от тебя, достойный Плиний.

Рад, что ты здоров и где придется собираешь

летние цветы, желая нежных линий.

Влагой из кувшина их любезно поливаешь.

 

Рад, что вне  интриги и пределов

Пребываешь в умилении без страсти.

Мы же — стражи Цезаря уделов —

Пребываем под десницей гордой власти.

 

Не заметил осени движенье —

Спать и есть приемлю где придется.

Снова в Ливии… по Цезаря веленью…

Из руин мы создаем колодцы.

 

Понял я, что ты в часы смятенья

Под волной внахлест душевной муки

Знать хотел мое простое мненье —

Что таят в себе божественные звуки;

 

Когда созвездия над головой,

Сливаясь в единстве с моральным законом,

Правом спрямляют участок кривой,

Внимая  призывы даймониона?

 

Я отвечу так: по грозным весям лазя,

Понимаешь поздно или рано,

Если братство в голове без князя, —

Бесполезно золото в карманах.

 

Не помогут присные чертоги,

Златом сборные до полного устава.

Глядь, а рухнули держатели дороги,

А без них Держава — не держава!

 

Не отыщешь в созерцаньи смысла.

Год и даже два пройдет в блаженной скуке.

Глядь, а воля, как вино — уже прокисла.

Не излечат лесть гетер и мудрые науки.

 

Раб сказал мне: видел сон недобрый...

В нем святые вещие скрижали

Под присмотром старицы хворобной

В Риме пыльные без дела возлежали.

 

Над отцами отроки глумились,

И никто не обуздал мерзавцев.

Что поделать, ты скажи на милость —

Эти варвары накличут беспристанцев!

 

А наместники всегда многоязыки —

то с народом вместе плачут, то ликуют.

Суть не в том, какие заповеди Книги —

суть в глоссаторах, которые толкуют.

 

А мамона столь коварна — сколь желанна,

часто не пройти меж ней пииту;

и тогда любовь к наместнику не странна,

отдавая честь и славу Симониду.

 

Но лишь судьба знает рок до конца,

когда мешает лихое тесто.

И только Бог рассудит творца —

назначит роль и укажет место.

 

Видел я много грешащих и тех,

Кто  искупает грехи, славя Бога.

Но грех не искупишь лишеньем утех —

Грех искупает дорога.

 

Мне пришлось в Империи родиться.

И пройти ее от моря и до моря.

И не раз спросить себя в седмице:

Что вкусил я боле радость или горе?

 

Помня, как родные окна светят перед боем

через ночь, когда последний рубят узел,

не познать величие героя,

если в жизни ни единожды не трусил.

 

Старший брат спросил отца на одре бесприветном:

—  А достойна благость Цезаря работы?

Тот ответствовал на вздохе чуть приметном:

—   Если ты не римлянин, то кто ты?

 

И сестра спросила, пряча в землю взгляд:

—  Отче, есть ли на свете искусство?

—  Неизвестно, родная, в мире все невпопад,

но должны быть где-то добрые чувства.

 

Мастер, отмеченный вестью благой,

Только тогда познает вершину,

Когда, ведомый лишь правдой нагой,

Отдаст свое таинство званному сыну.

 

Провожая в битву, говорила мать:

Загодя победу не проверить.

Истины взывают их не столько знать,

Сколько в них бесповоротно верить.

 

Мир тебе, мой друг, прислушиваясь к вьюге,

Славя Цезаря  —  великого кормильца,

Думаю, что все же кровопийцы

Нам важны не меньше, чем ворюги.