[Коншпект] Н.В. Герасименко. Батька Махно. – М: Л: Госиздат, 1928.

Продолжаем серию коншпектов о разном. На очереди - книга мемуаров белоэмигранта Н.В. Герасименко, как ни странно, изданная в СССР на излете эпохи НЭПа и повествующая о Несторе Махно (1888-1934).

Махно не оратор, хотя и любит выступать на митингах, которые устраиваются по его приказу на площадях и в театрах захваченных и разоренных им городов. В его речах нет даже демагогии, казалось бы, столь необходимой в его положении. Махно говорит резко, нескладно – то понижая, то повышая голос. Повторяя за каждой фразой, состоящей из 5-10 слов, полное гнева "и только", он говорит о неизбежной гибели городов, об их ненадобности в жизни людей. О необходимости горожанам, не исключая рабочих, к которым Махно вообще относится холодно, сейчас же, немедленно бросать города. Идти в деревни, леса и степи. Строить там новую крестьянскую жизнь…

Толпа, как один, тянется к Махно, давит друг друга и в безумном исступлении слезно ревет:

– Батько, наш Батько!..

Уже не видно тачанки, не видно, куда свернули лошади, умчавшие Махно, а толпа все еще продолжает орать:

– Батько, наш Батько!..

[…]

Разгром Екатеринослава не прошел бесследно для махновцев – богатая добыча привела их к полной бездеятельности. Не тем, чем и раньше стал и Махно. Он с головой окунулся в радости семейной жизни, мечтал о хуторе и собственном хозяйстве. О том, что бросить атаманство и сесть на землю. Об этом он не раз вёл беседы со своими приближенными, восхваляя перед ними радости семейной жизни.

Его помощники, равно как рядовые махновцы, позабыв обо всем, безудержно предавались бесшабашной жизни. Без конца лилось вино, гремела музыка. Столица махновской республики Гуляй Поле, переименованная в честь Батьки в "Махноград", переполненная тысячными толпами празднично гуляющего народа, напоминала крикливую пеструю ярмарку.

В толпе сновали неизвестно откуда взявшиеся дельцы, которые скупали за бесценок драгоценности и старались придумать для махновцев новые и новые удовольствия.

Открывались картежные салоны, где проигрывались колоссальные суммы, а также рестораны и кафе, парфюмерные магазины и парикмахерские, появились портные и сапожники "из Варшавы". Махновцы делали маникюр, щеголяли невероятными прическами, над которыми ломали головы доморощенные "Жаны из Парижа", выливали на щегольские френчи целые флаконы духов.

Деньги и драгоценности пускались по ветру как пух. Не прошло и трех месяцев, как махновцы прогуляли и пропили всю екатеринославскую добычу. Предусмотрительные дельцы постепенно стали покидать махновскую столицу, закрывая магазины и кафе. Угар проходил. Наступали серые унылые будни.

К этому времени и Махно устал от радостей семейной жизни. Мечты о собственном хуторе потускнели. 

[…]

В суете поспешной бойни вблизи полковника К. некий прапорщик в кожаной куртке, на которой красовались золотые погоны, подбадривая стражников, требовал пулемет. Но стражник продолжал вести стрельбу из него по засевшим невдалеке махновцам – говоря, что он сам перебьет бандитов. Полковник всё никак не мог вспомнить, где он видел этого офицера и как он попал в его отряд, но подъехавший в это время сын полковника, 17-летний гимназист, громко закричал: "Это Петриченко!" – и вихрем наскочив на прапорщика, ударил его шашкой по голове, а стражник в Петриченко выстрелил в упор.

Так погиб один из главнейших боевых помощников Махно – при попытке применить свой излюбленный безумно дерзкий прием, заключавшийся в том, что он проникал к добровольцам переодетый офицером и, завладев пулеметом, уничтожал противника с близкой дистанции, своим товарищам давая возможность ворваться в линию врага. 

[…]

К концу 1919 года боевое ядро "Армии имени батьки Махно", из которого потом разворачивались отряды, пополненные крестьянами, состояло из:

1) Личного штаба и конвоя Махно численностью до 300 человек. В роли коменданта штаба находился бывший слесарь Кийко, начальником конвоя состоял матрос Лященко, щеголявший добытой в Екатеринославе ильковой шубой даже в летнюю жару;

2) Кавалерии – 1000 всадников, как это определил сам Махно, под командой вахмистра Долженко;

3) Пулеметных полков, т.е. ездящей пехоты – 800 тачанок с 1-2 пулеметами на каждой и по 3-4-5 человек на тачанке, считая кучера. В общем, до 3500 человек под общей командой бывшего матроса Гуро;

4) Артиллерии – шесть 3-дюймовых полевых орудий с полной запряжкой и зарядными ящиками. В общем, до 200 человек под командой бывшего фейерверкера Зозуля;

5) Комендантских команд – и других вспомогательных частей, передвигавшихся также на тачанках, а иногда принимавших участие и в боях. В общем, до 500 человек.

Постоянных чисто пехотных частей, санитарных учреждений, интендантских обозов в армии Махно не имелось. Таким образом, численность постоянных сил Махно, составленных преимущественно из бывших матросов военного флота, уголовного элемента, дезертиров из Красной и белых армий и лишь в небольшом числе из крестьянской молодежи, – нужно определить в 5000 человек. Не считая состава реввоенсовета армии.

Кроме этих постоянных имелись временные, в большинстве пехотные части, собираемые по мобилизации из крестьян. В зависимости от района мобилизация давала за ночь 10-15 тысяч бойцов и больше, порой с артиллерией и кавалерией. Эти части состояли исключительно из крестьян и распределялись по полкам, носившим названия сел, поставивших контингент (Петровский, Новоспасский и т.д.) Численный состав таких полков, их вооружение были самые разнообразные.

Постоянная осведомленность о настроениях крестьян Таврической, Екатеринославской и южных уездов Полтавской и Харьковской губерний, возможность через посредство агентов и руководителей на местах настроеньями управлять позволяли Махно избегать ошибок с объявлением мобилизации в неподходящий момент. Организация была доведена до последней степени гибкости и совершенства.

[…]

Ядро махновской армии крестьяне иначе, как ироническим "ракло", не называли – лишь себя они считали настоящими махновцами. Кадровых махновцев можно было определить по их шутовским запорожским костюмам, где цветные дамские чулки и трусики уживались с богатыми шубами.

[…]

Идеалом махновцев, подлежащим немедленному проведению в жизнь, являлись Советы – построенные, однако, без признаков какой бы то ни было власти (политической), ведающие чисто экономическими вопросами. Союз таких экономических Советов – верховный орган в жизни интернационального человечества. Продолжение революции в России и возможная революция в Западной Европе мыслились лишь под знаком синдикализма, а не социализма.

[…]

На одном из митингов, отвечая на заданный вопрос, Махно сказал:

– В России возможна или монархия, или анархия, но последняя долго не продержится.

© Берлин, 1922.