Сергей Кара-Мурза. 1917. Февраль – Октябрь. Две революции – два проекта

Под этом понимается направление исторического процесса, в котором не было глубоких разрывов непрерывности, подобных исчезновения империи скифов или Чингизхана, цивилизации Древнего Египта или ацтеков и инков. Хотя все эти культуры были важными источниками развития культур народов следующих эпох, самосознание этих народов переходит на другой путь. Русский народ молод, считается, что великорусский этнос стал складываться в ХIII-ХIV веках. Но к этому времени славянские племенные союзы уже несколько веков имели развитую государственность и были способны вести большие войны на больших территориях (как разгром Хазарской империи или война Александра Невского против крестоносцев). В ХVI веке Россия возникла как империя и православная цивилизация, по многим принципиальным признаков отличная от Запада, который представлял Россию как чужой («варвар на пороге»). Ливонская война (1558-1583) обозначила восточные пределы Европы.

Теперь России угрожали нашествия с Запада. Это заставило начать тяжелые и болезненные форсированные программы модернизации. Это порождало расколы, бунты, миграции на периферию (казаки, раскольники), ереси (особенно хилиазм) и укрепление общины как условие выживание общностей. Были массовые движения с участием государства, например, движение русских землепроходцев, которое связывают с «островным богословием» православия, с поиском «Преображения», при котором земное странствие связано с обожествлением мира. Так было с движением на Север, еще в большей степени на Восток и даже в освоение Америки.

С начала ХIХ века произошло взрывное становление русской литературы, которая сама была великим когнитивным бунтом, Преображением. Эта литература, как и наука, были принципиально революционные (в широком смысле). Вот горькое суждение В.В. Розанова: «Приказ № 1, превративший одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную русскую армию в труху и сор, не подействовал бы на нее и даже не был бы вовсе понят ею, если бы уже 3/4 века к нему не подготовляла вся русская литература... Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература». Это невозможно объяснить европейцу.

После реформы 1861 г. группы разночинной интеллигенции «пошли в народ» объяснить крестьянам, какое зло – неравенство. Но в традиционном обществе социальное неравенство «не является проблемой, ибо объективное неравенство в этих обществах воспринимается как часть божественного порядка». На Западе «социальное неравенство было открыто как реальность» в XVIII веке вместе с буржуазией[135]. Еще в 1880-х гг. в России крестьяне вязали народников и тащили к уряднику, а уже в 1905 г. приговор схода крестьян дер. Пертово Владимирской губ., направленный во Всероссийский крестьянский союз гласил: «Мы хотим и прав равных с богатыми и знатными. Мы все дети одного Бога и сословных различий никаких не должно быть. Место каждого из нас в ряду всех и голос беднейшего из нас должен иметь такое же значение, как голос самого богатого и знатного»[136].

Проблема осознания массами объективной реальности и определения привычной несправедливости как зла исключительно важна для объяснения процессов созревания революции и выработки советского проекта. Крестьяне обрели именно гражданское чувство. Судя по многим признакам, оно им было присуще даже в гораздо большей степени, нежели привилегированным сословиям. Крестьян уже нельзя было удовлетворить какими-то льготами и «смягчениями» – требование свободы и гражданских прав приобрело экзистенциальный характер. В очень большом числе наказов крестьяне подчеркивали, что свобода (или воля) для них важна в той же степени, что и земля: «без воли мы не сможем удержать за собой и землю».

Этот политический кризис сочетался с общим кризисом, вызывным интервенцией западного капитала, которая втягивала Россию в систему периферийного капитализма. Эта трансформация экономического, политического и культурного состояния России всеми большими социокультурными общностями и государством воспринималась как угроза национального суверенитета. Единой стратегии выхода из этого состояния не было.

На этом отрезке исторического процесса уже витал дух революции, и структура мировоззрения скачкообразно изменяется с каждым поколением. Сословное общество и монархическое государство от этого ритма отставали и, как говорилось, общественный строй быстро терял легитимность, а действия власти были неадекватными. 1905 г. был критической вехой в ходе истории: оппозиция, которая в России стала большой частью всей политической системы, оказалась на распутье (в точке бифуркации). Пути оппозиционных сообществ и их блоков стали расходиться и через десять лет определились два несовместимых проекта. Реализация этих проектов воплотилась в революциях – Февральской и Октябрьской.

Революция всегда – переход «порядок–хаос», разрушение структур, институтов, обычаев и социальных статусов. Если революционеры быстро не заменяют разрушенные элементы жизнеустройства новыми (хотя бы временными «шунтирующими» структурами), возникает разрыв непрерывности. Он несет социальное бедствие той или иной интенсивности. Траектория существования страны и народа изменяется – с неопределенностью, надеждами и страхами. Если образ будущего, который представили народу революционеры, отвечает чаяниям большинство населения, а революционеры самоотверженно стремятся к этому образу, тяготы и лишения принимаются как неизбежная и даже священная жертва. Страдания терпят как оправданные будущим избавлением. Это общее состояние массовое сознания в разгар революции.

Сравним векторы действий руководства обеих революций и отношения к этим векторам массы населения, которая определяла выбор. Эти векторы в основном задавали и направление траекториям после стабилизации бурного процесса революции.

Первое наступление на траекторию Российской империи предпринял блок «западников». Их атака в форме «политической революции» имела успех, а дальше Временное правительство должно было представить населению вектор, направление движения России. По словам и делам правительства можно было понять, что этот вектор ведет к смене типа российской государственности – на буржуазно-либеральную. Соответственно, народное хозяйство должно будет реформировано в капитализм западного типа.

Большинство населения эту траекторию не приняло. Объяснения причин этого конфликта исчерпывающе дали из эмиграции лидеры кадетов и октябристов: не было в России гражданского общества! Вот беда – не хотели крестьяне и рабочие в капитализм.

Здесь требуется маленькое отступление. Большинство населения России не хотело капитализма и буржуазно-либерального государства в конкретный исторический момент – начало ХХ века. А а конце ХХ века влиятельные группы советской элиты и городской молодежи захотели и в капитализм, и в буржуазно-либеральное государство. Эти группы (криминал пока забудем) даже выходят на площади с протестами: «коррумпированная власть притормаживает»! Здесь мы об этом не говорим, и непрерывные подмены предмета исторических периодов нашим креативным классом – странная глупость. 2017 год – это совсем не 1917! Сейчас мы пожинаем плоды успешной «революции сверху» 1991 года. Постарайтесь понять, почему в 1917 г. ваши деды пошли за Октябрьской революцией, а не Февральской. У дедов, которые пошли за Февралем, были свои резоны, их тоже надо понять, но у нас картина грубая, главное, увидеть катастрофические сдвиги.

Отрицание западного капитализма было в 1917 г. даже до Февраля почти тотальным, даже в части буржуазии – вот какой был мэйнстрим (чтобы понятнее). Он хорошо изучен, это не раскопки египетских пирамид. Историки иногда отмечают факт, который как-то выпал из массового сознания: в то время ненависть к буржуазии и богатым была стереотипом масс, почитайте хоть Бунина, который возненавидел это состояние русского простонародья. А историки объясняют изменение этого стереотипа ненависти: «В повседневной жизни на бытовом уровне это ощущалось на каждом шагу. До поры до времени оно носило стихийный характер и проявлялось на чувственном уровне без какой бы то ни было теоретической подпорки.

Однако все это стало приобретать осознанный характер и глубокую убежденность в условиях революции, когда партии обнародовали программы и определили средства борьбы за массы. Антибуржуазная пропаганда леворадикальных партий заняла в них ведущее место и легла на благодатную почву. Ненависть к капиталистам усилилась из-за политики Временного правительства, которое не стало выполнять “триединую программу революции” и тем самым оттолкнуло от себя большинство населения. По мере нарастания революции и углубления кризиса ненависть к капиталистам и помещикам быстро нарастала»[137].

Молодой Ленин в 1899 г. в своей книге громил народников и требовал «развития капитализма в России», но и у него вскользь проскочило замечание, как в России эксплуатировали батраков немцы-колонисты, «оттого по истощенному виду так легко узнать работавших у немцев-колонистов». А у русских крестьян, в том числе и кулаков, при переписях записывали батраков как членов семьи. Это вносило немало путаницы, потому что по мнению крестьян все, кто питаются из одного котла — члены семьи. А член семьи — не товар на рынке рабочей сила. Стоит также почитать Лескова и притчу Салтыкова-Щедрина «Мальчик в штанах и мальчик без штанов».

А уже незадолго до революций (1911 г.) Александр Блок так представил капитализм:

Век буржуазного богатства

(Растущего незримо зла!).

Под знаком равенства и братства

Здесь зрели тёмные дела...

……………………………….

Двадцатый век...

Ещё бездомней… Ещё страшнее жизни мгла

(Ещё чернее и огромней

Тень Люциферова крыла).

Тяга февральской коалиции к капитализму кардинально охладила энтузиазм. А дальше оказалось, что Временное правительство не собиралось, вопреки соглашению 2 марта с Советом, выполнять главные требования практически всех больших общностей (прежде всего, крестьян).

Программы Временного правительства были неадекватны идеалам и жизненным потребностям подавляющего большинства, и, следовательно, власть этих революционеров к середине лета стала нелегитимна.

Проект Октябрьской революции предложил другую траекторию: закрыть провал, созданный Февралем и вернуться на исторический путь России в новых, но понятных формах. «Вся власть Советам» – это самодержавие, но не царя, а выборных депутатов. Государство – отец народа, общины трудящихся всем дадут работу, капитализм Россия обойдет. Социальные формы будем проектировать исходя из справедливости и требований тысячей наказов и приговоров сельских сходов по всей России. Эта траектория после революции продолжила путь, отвечавший чаяниям большинства. Новые формы жизнеустройства были понятны и приняты.

Немецкий историк В. Шубарт в известной книге «Европа и душа Востока» (1938 г.) пишет: «Самым судьбоносным результатом войны 1914 года является не поражение Германии, не распад габсбургской монархии, не рост колониального могущества Англии и Франции, а зарождение большевизма, с которым борьба между Азией и Европой вступает в новую фазу... Причем вопрос ставится не в форме: Третий Рейх или Третий Интернационал и не фашизм или большевизм? Дело идет о мировом историческом столкновении между континентом Европы и континентом России… То, что случилось в 1917 году, отнюдь не создало настроений, враждебных Европе, оно их только вскрыло и усилило»[138].

Это – взгляд из Европы. А советский и израильский историк М. Агурский пишет в книге «Идеология национал-большевизма»: «Если до революции главным врагом большевиков была русская буржуазия, русская политическая система, русское самодержавие, то после революции, а в особенности во время гражданской войны, главным врагом большевиков стали не быстро разгромленные силы реакции в России, а мировой капитализм. По существу же речь шла о том, что России противостоял весь Запад…

Капитализм оказывался аутентичным выражением именно западной цивилизации, а борьба с капитализмом стала отрицанием самого Запада. Еще больше эта потенция увеличилась в ленинизме с его учением об империализме. Борьба против агрессивного капитализма, желающего подчинить себе другие страны, превращалась невольно в национальную борьбу. Как только Россия осталась в результате революции одна наедине с враждебным капиталистическим миром, социальная борьба не могла не вырасти в борьбу национальную, ибо социальный конфликт был немедленно локализирован. Россия противостояла западной цивилизации»[139].

Большевики, опираясь на Советы и армию, так легко отодвинули от власти Временное правительство потому, что всем было очевидно расхождение траекторий Февральской и Октябрьской революций, и подавляющее большинство не приняло проект западников.

Важнейшей программой, к которой приступили Советы сразу после Октябрьской революции, было практическое государственное строительство. Для проекта большевиков было характерно абсолютное недопущение разрывов непрерывности в наличии власти. Во время становления советской власти «чувство государственности», проявилось, причем на всех, даже низовых, уровнях власти.

Французский историк Ферро, ссылаясь на признания Керенского, отмечает это уничтожение российской государственности как одно из важнейших явлений февральской революции. Напротив, рабочие организации, тесно связанные с Советами, стремились укрепить государственные начала в общественной жизни в самых разных их проявлениях. Меньшевик И.Г. Церетели, член исполкома Петроградского Совета, писал тогда об особом «государственном инстинкте» русских рабочих и их «тяге к организации». При этом организационная деятельность рабочих комитетов и Советов определенно создавала модель государственности, альтернативную той, что пыталось строить Временное правительство.

Крестьяне и горожане качнулись к большевикам во многом потому, что в них единственных почувствовали власть государственную. Контраст с кадетами, меньшевиками и эсерами был разительный. Этот «инстинкт государственности» – вовсе не тривиальное явление. Наоборот, большие социальные потрясения не раз ввергали население России в смуту и приводили к распаду государства. Прочность возникающей после революции государственности определяется тем, насколько быстро создаются институты власти и права и насколько быстро и полно они обретают легитимность. То либерально-буржуазное государство западного образца, которое должно было бы стать результатом Февральской революции, складывалось столь медленно, что не поспевало за событиями.

Здесь – принципиальное отличие политической философии большевиков от представлений их противников. А. Грамши писал в январе 1918 г.: «Создается впечатление, что в данный момент максималисты [большевики] были стихийным выражением [действия], биологически необходимого для того, чтобы Россия не претерпела самый ужасный распад, чтобы русский народ, углубившись в гигантскую и независимую работу по восстановлению самого себя, с меньшими страданиями перенес жестокие укусы голодного волка, чтобы Россия не превратилась в кровавую схватку зверей, пожирающих друг друга»[140].

В том факте, что большинство без боя и без выборов отдало власть большевикам, Грамши видит биологическую закономерность – неосознаваемое в рациональных понятиях ощущение, что это единственный путь к спасению. Эту мысль в разных вариантах выражали представители всех течений. Н.А. Бердяев писал: «России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться». Черносотенец Б.В. Никольский признавал, что большевики строили новую российскую государственность, выступая «как орудие исторической неизбежности», причем «с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних деятелей».

Антисоветский историк Р. Пайпс пишет, что после разгона Учредительного собрания большевиками «массы почуяли, что после целого года хаоса они получили, наконец, “настоящую” власть. И это утверждение справедливо не только в отношении рабочих и крестьянства, но парадоксальным образом, и в отношении состоятельных и консервативных слоев общества – пресловутых “гиен капитала” и “врагов народа”, презиравших и социалистическую интеллигенцию, и уличную толпу даже гораздо больше, чем большевиков»[141].

В сущности, крестьяне России (особенно в шинелях) потому и поддержали большевиков, что в них единственных была искра власти «не от мира сего» — власти без родственников. Эту разницу между большевиками и коалицией Февральской революции не исследовала и не объяснила ни советская, ни тем более нынешняя официальная наука, хотя за этой разницей стояли глубокие различия в типах мышления, культуры, памяти и жизненного опыта.

Среди марксистских движений большевики были единственной партией, которая после боролась за скорейшее восстановление правового, государственного характера репрессий – вместо партийного. Это вызывало острую критику эсеров и меньшевиков. Очень резко выступили эсеры на V Съезде Советов – они протестовали против вынесения смертных приговоров путем судопроизводства, поскольку это «возрождает старую проклятую буржуазную государственность».

Когда пришедшим к власти большевикам пришлось заняться государственным строительством, все действия по восстановлению армии, правоохранительных органов, правовой системы, вертикали государственного управления приводили к тяжелым дискуссиям и противодействию со ссылками на заветы Маркса.

Для самого первого периода Октябрьской революции отметим следующие характерные моменты:

— Невероятный по обычным меркам объем проведенной теоретической, аналитической и практической работы по конструированию и созданию форм и процедур государства и права.

— Высокая динамичность проектирования форм и структур, быстрота принятия решений и проведения их в жизнь, быстродействующие обратные связи с социальной практикой.

— Системное видение задач государственного строительства, различение фундаментальных и временных (а также чрезвычайных) структур, сочетание волевых решений с самоорганизацией, использование неформальных структур власти и авторитета.

Сразу после Октября кадеты, меньшевики, эсеры и иностранные специалисты были уверены, что большевики не продержатся дольше нескольких недель. В среде обывателей из привилегированных сословий тоже преобладала уверенность в недолговечности режима Советов.

Например, это толкнуло церковь на открытое выступление против Советской власти – 15 декабря 1917 г. Собор принял документ «О правовом положении Православной российской церкви». В нем православная церковь объявлялась первенствующей в государстве, главой государства и министром просвещения могли быть только лица православной веры, в государственных школах для детей православных родителей обязательно преподавание Закона Божьего и т.д.

Такими представлялись большевики и их последователи до лета 1917 г. Пришвин, проницательный наблюдатель, записал в дневнике 15 июня 1917 г. обо всех этих «марксистах, социалистах и пролетариях»: «Мне вас жаль, потому что в самое короткое время вы будете опрокинуты, и след вашего исчезновения не будет светиться огнем трагедии... И я говорю вам последнее слово, и вы это теперь сами должны чувствовать: дни ваши сочтены». Но уже 2 ноября он написал: «Большевики победили, потому что они не интеллигенты и прямо взялись за казарму и фабрику, не сидели, как эсеры, в кабинетах».

По многим признакам можно было понять, что новое поколение «марксистов, социалистов и пролетариев» освободилось от многих догм и мыслит в другой структуре рациональности. Так, власть Советов уже к марту 1918 г. утвердилась по всей стране, причем в 73 губерниях из 91 — мирным путем. Это было предопределено тем, что эта власть не стала навязывать свои формы, а предоставила возможность населению самостоятельно решать свои первичные социально-бытовые проблемы. В течение октября 1917 г. — января 1918 г. большевики создали систему самоуправления народа. Таков был первый этап процесса становления государственности.

Это отметил А. Деникин: он писал, что ни одно из антибольшевистских правительств «не сумело создать гибкий и сильный аппарат, могущий стремительно и быстро настигать, принуждать, действовать. Большевики бесконечно опережали нас в темпе своих действий, в энергии, подвижности и способности принуждать. Мы с нашими старыми приемами, старой психологией, старыми пороками военной и гражданской бюрократии, с петровской табелью о рангах не поспевали за ними»[142].

Сегодня было бы разумно нашим обществоведам обсудить это суждение Деникина – ведь наглядно выявилось фундаментальное различие методологии властных и управленческих структур Февральской и Октябрьской революций. Хоть сейчас надо разобрать природу этого различия.

Принципиальной идеей программы государственного строительства большевиков было представление советов как нового типа государства. Это заявление сделал Ленин в «Апрельских тезисах» 3 и 4 апреля 1917 г. Вот первые шаги этого процесса:

Еще до отречения царя, 25 февраля 1917 г., руководители Петроградского союза потребительских обществ провели совещание с членами социал-демократической фракции Государственной думы в помещении кооператоров на Невском проспекте. Они приняли совместное решение создать Совет рабочих депутатов — по типу Петербургского совета 1905 г. Выборы депутатов должны были организовать кооперативы и заводские кассы взаимопомощи. После этого заседания участники были арестованы и отправлены в тюрьму — всего на несколько дней, до победы Февральской революции[143].

В России Советы вырастали именно из крестьянских представлений об идеальной власти. Чаянов позже писал: «Развитие государственных форм идет не логическим, а историческим путем. Наш режим есть режим советский, режим крестьянских советов. В крестьянской среде режим этот в своей основе уже существовал задолго до октября 1917 года в системе управления кооперативными организациями».

Т. Шанин писал: «Каждый рабочий знал, что есть волостной сход — собрание деревенских представителей исключительно одного класса (государственные чиновники и другие «чужаки» обычно там не присутствовали), где выборные представители сел обсуждают вопросы, представляющие общий интерес. Причина того, почему общегородская организация представителей, избранных рабочими основных предприятий, была учреждена так легко и как бы сама собой, была напрямую связана с формами, уже известными и общепринятыми».

Поначалу обретение Советами власти происходило даже вопреки намерениям их руководства (эсеров и меньшевиков). Никаких планов сделать советы альтернативной формой государства у создателей Петроградского совета не было. Их целью было поддержать новое правительство снизу и «добровольно передать власть буржуазии».

2 марта 1917 г. Временное правительство заключило с Петроградским Советом соглашение, что советы поддержат только те действия правительства, которые отвечают договоренностям. Уже в этих переговорах была настороженность, как писал Милюков, «на правительство набрасывалось подозрение в классовой односторонности». Когда шла борьба за устранение монархии, объединились почти все общности населения, но состав Временного правительства сразу расколол это единство[144]. Церетели на собрании исполкома Совета (20 марта) заявил: «Властью завладела буржуазия». При этом она была вынуждена «перекраситься под кадетов» и слиться с ними. Правые организации быстро теряли свой вес еще раньше, а Февральская революция стала для них катастрофой. Как сказал Чернов, партия кадетов сделалась «складочным местом для всего, что было когда-то правее ее». За несколько дней в населении возникло отчуждение от Временного правительства. Суханов назвал это «подозрительностью по отношению к правительству враждебного класса»[145].

Понять природу первых Советов нельзя без рассмотрения их низовой основы, системы трудового самоуправления, которая сразу же стала складываться на промышленных предприятиях после Февральской революции. Ее ячейкой был фабрично-заводской комитет (фабзавком). Такие организации возникали и на Западе, там они вырастали из средневековых традиций цеховой организации ремесленников, как объединение индивидов, вид ассоциаций гражданского общества. А в России – из традиций крестьянской общины.

Инициаторами их создания были молодые грамотные рабочие, набранные на заводы во время I Мировой войны, чтобы восполнить убыль мобилизованных в армию работников, так что доля «полукрестьян» составляла в промышленности до 60% рабочей силы. Важно также, что из деревни на заводы теперь пришел середняк, составлявший костяк сельской общины. В 1916 г. 60% рабочих-металлистов и 92% строительных рабочих имели в деревне дом и землю. Эти люди обеспечили господство в среде городских рабочих общинного крестьянского мировоззрения и общинной самоорганизации и солидарности[146].

Фабзавкомы, в организации которых большую роль сыграли Советы, быстро сами стали опорой Советов. Прежде всего, именно фабзавкомы финансировали деятельность Советов, перечисляя им специально выделенные с предприятий «штрафные деньги», а также 1% дневного заработка рабочих. Но главное, фабзавкомы обеспечили Советам массовую и прекрасно организованную социальную базу, причем в среде рабочих, охваченных фабзавкомами, Советы рассматривались как безальтернативная форма государственной власти. Именно позиция фабзавкомов способствовала завоеванию большевиками большинства в Советах к концу лета 1917 г. Именно там, где были наиболее прочны позиции фабзавкомов, возник лозунг «Вcя власть Советам!»

На заводах фабзавкомы быстро приобрели авторитет и как организация, поддерживающая и сохраняющая производство (поиск и закупки сырья и топлива, найм рабочих, создание милиции для охраны материалов, заготовки и распределение продовольствия), и как центр жизнеустройства трудового коллектива. В условиях революционной разрухи их деятельность была так очевидно необходима для предприятий, что владельцы шли на сотрудничество (67% фабзавкомов финансировались самими владельцами предприятий). В Центральной России, где фабзавкомы охватили 87% средних предприятий и 92% крупных, рабочие уже с марта 1917 г. считали, что они победили в революции.

После Февральской революции, кроме фабзавкомов, важнейшей социальной силой, породившей Советы стали солдаты. Вот данные мандатной комиссии I Всероссийского съезда Советов (июнь 1917 г.). Делегаты его представляли 20,3 млн. человек, образовавших советы — 5,1 млн. рабочих, 4,24 млн. крестьян и 8,15 млн. солдат. Солдаты составляли и очень большую часть политических активистов — в тот момент они составляли более половины партии эсеров, треть партии большевиков и около одной пятой меньшевиков.

Советы (рабочих, солдатских и крестьянских) депутатов формировались как органы общинные, а не классовые. В них многопартийность постепенно изживалась и в конце вообще исчезла. Российские историки (например, В.О. Ключевский) еще с 1905 г. предупреждали (как и Вебер), что попытки сразу перейти от монархии к «партийно-политическому делению общества при народном представительстве» будут обречены на провал, но кадеты этого не поняли. В августе 1917 г. Родзянко говорил: «За истекший период революции государственная власть опиралась исключительно на одни только классовые организации... В этом едва ли не единственная крупная ошибка и слабость правительства и причина всех невзгод, которые постигли нас». Иными словами, буржуазная государственная надстройка, будь она принята обществом, стала бы его раскалывать по классовому принципу, как это и следует из теории гражданского общества. Эсеры и меньшевики, став во главе Петроградского совета, и не предполагали, что под ними поднимается неведомая им государственность России.

Как сказано выше, организованные фабзавкомами рабочие рассматривали Советы как форму государственной власти. Но это их представление было продуктом традиционного здравого смысла общины (знания) с большой долей чувства. Это их представление категорически отвергали и кадеты, и примкнувшие к ним меньшевики и эсеры.

Чтобы Советы, пребывающие в состоянии in statu nascendi, превратились в реальную сущность и были приняты как возможный тип государственности, требовалось дать им понятие и разработать их образ (Советы как система, создающая жизнеустройство – порядок). Эту работу молниеносно сделал Ленин и сразу кратко и понятно изложил и образ, и рациональную концепцию Советов: «Жизнь создала, революция создала уже на деле у нас, хотя и в слабой, зачаточной форме, именно это, новое “государство”».

Коротко изложим ход событий (в СССР это опускали). Ленин приехал в Петроград 3 апреля и сразу ночью на собрании руководства большевиков огласил тезисы своего доклада. Речь произвела сильнейшее впечатление на присутствующих, но поддержки Ленин не получил.

Н.Н. Суханов писал: «Мне не забыть этой громоподобной речи, потрясшей и изумившей не одного меня, случайно забредшего еретика, но и всех правоверных. Я утверждаю, что никто не ожидал ничего подобного. Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских трудностей, ни людских расчётов, носится по зале Кшесинской над головами зачарованных учеников…

После Ленина, кажется, уже никто не выступал. Во всяком случае, никто не возражал, не оспаривал, и никаких прений по докладу не возникло… Я вышел на улицу. Ощущение было такое, будто бы в эту ночь меня колотили по голове цепами».

В 12 часов 4 апреля Ленин выступил в Таврическом дворце на собрании большевиков – участников Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов. Богданов (меньшевик) прервал его, крикнув: «Ведь это бред, это бред сумасшедшего!». Примерно так же выступили меньшевик член ЦК РСДРП И. П. Гольденберг и редактор «Известий» Стеклов (Нахамкес). Отпор был такой, что Ленин покинул зал, даже не использовав свое право на ответ.

Тезисы были опубликованы (с трудом) 7 апреля в «Правде». На другой день они обсуждались на заседании Петроградского комитета большевиков и были отклонены: против них было 13 голосов, за 2, воздержался 1.

Тезисы стали обсуждать на собраниях большевиков по районам 6, 9, 10 и 11 апреля – и были одобрены. 14 апреля Петроградская общегородская конференция большевиков одобрила тезисы Ленина и положила их в основу своей работы. Спустя некоторое время местные организации партии также одобрили тезисы. Большевики «с мест» лучше поняли смысл, чем верхушка партии.

 А Исполком Петроградского Совета 15 апреля выносит резолюцию о том, что «Тезисы» являются «не менее вредными, чем всякая контрреволюционная пропаганда справа».

Это был критический момент в ходе обеих революций – Февральской и Октябрьской. Без «когнитивного бунта» (изменения картины мира и «обозначения» структуры в состоянии становления), здравый смысл и чувства крестьян и рабочих остались бы в форме мечты или утопии. Ленин не только определил потенциал Советов как стержня новой государственности, но и сразу показал необходимые функции и действия Советов, которые еще были ростками их структур.

На всех собраниях и выступлениях Ленин настойчиво предупреждал, что необходимо понять еще не раскрытый смысл Советов, а не только их явные функции: «Советы рабочих, солдатских, крестьянских и пр. депутатов не поняты … еще и в том отношении, что они представляют из себя новую форму, вернее, новый тип государства».

Приведем некоторые суждения из Апрелевских тезисах, расширенных статьях и докладов. В докладе на собрании большевиков 4 апреля Ленин предупредил, что в Советах надо работать даже когда их руководство враждебно, вне зависимости от того, кто будет стоять во главе Советов и какие партии будут там в большинстве: «Пока мы в меньшинстве, мы ведем работу критики и выяснения ошибок, проповедуя в то же время необходимость перехода всей государственной власти к Советам рабочих депутатов… Признанный факт, что в СР.Д. наша партия – в меньшинстве. Надо разъяснять массам, что Совет рабочих депутатов – единственно возможное правительство, правительство, еще невиданное в мире…».

В.Т. Логинов сделал из разных текстов тезисов и докладов выбрал ряд полезных замечаний. Ленин говорил: «Если даже придется остаться в меньшинстве, – пусть. Стоит отказаться на время от руководящего положения, не надо бояться остаться в меньшинстве».

Это значит, что Советы – огромная ценность, которую надо укреплять и оберегать, даже если ее пока что владеют недружественные силы. Ленин убедительно объяснил: поворот в сознании масс неизбежен, он станет следствием не только, даже не столько, большевистской пропаганды: «Мы не хотим, чтобы массы нам верили на слово. Мы не шарлатаны. Мы хотим, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок»[147].

В тезисах, письмах и докладах Ленин обозначил контуры проекта практических действий, которые придется сразу же принимать после прихода к власти. Это было важно, потому что всем надо было к этому привыкнуть, обдумать и обсудить. Сам этот предварительный процесс сыграл большую роль в консолидации большевиков и их последователей, не говоря уж о качестве будущих практических решений. Грубо говоря, все должны были готовиться как государственные деятели[148].

Ленин говорил, что Советы должны готовиться к контролю за общественным производством и распределением продуктов, а также к контролю над банками (с привлечением банковских служащих), ибо «банки – нерв, фокус народного хозяйства. Мы не можем взять банки в свои руки, но мы проповедуем объединение их под контролем Совета рабочих депутатов». Другая сфера – национализация всех земель в стране и передача их в распоряжение Советов крестьянских и батрацких депутатов. А чтобы эта программа не приобрела «погромного» характера, необходимо, чтобы Советы «строжайше соблюдали сами порядок и дисциплину, не допускали ни малейшей порчи машин, построек, скота, ни в каком случае не расстраивали хозяйства и производства хлеба, а усиливали его».

Сразу после Февральской революции начался распад империи. Уже 4 марта на собрании ряда социалистических партий в Киеве была образована Центральная рада, которая потребовала территориально-национальной автономии Украины. 10 июня Рада провозгласила автономию. Ленин так изложил установку по этому вопросу: «Пролетарская партия стремится к созданию возможно более крупного государства, ибо это выгодно для трудящихся... Но этой цели она хочет достигнуть не насилием, а исключительно свободным, братским союзом рабочих и трудящихся масс всех наций. … Чем демократичнее будет республика российская, чем успешнее организуется она в республику Советов рабочих и крестьянских депутатов, тем более могуча будет сила добровольного притяжения к такой республике трудящихся масс всех наций».

Ленин сформулировал принципиальное условие завоевания власти: «Чтобы стать властью, сознательные рабочие должны завоевать большинство на свою сторону: пока нет насилия над массами, нет иного пути к власти. Мы не бланкисты, не сторонники захвата власти меньшинством. … Нигде в мире не может быть совершен так легко и так мирно переход всей государственной власти в руки действительного большинства народа». Этот шанс был важным элементом проекта.

А по срочному и чрезвычайному вопросу тактики большевиков и Советов Ленин представил ситуацию в двух тезисах так:

«5. Самой главной особенностью нашей революции, особенностью, которая наиболее настоятельно требует вдумчивого отношения к ней, является создавшееся в первые же дни после победы революции двоевластие.

Это двоевластие проявляется в существовании двух правительств: главного, настоящего, действительного правительства буржуазии, “Временного правительства” Львова и К°, которое имеет в своих руках все органы власти, и добавочного, побочного, “контролирующего” правительства в лице Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, которое не имеет в своих руках органов государственной власти, но опирается непосредственно на заведомо безусловное большинство народа, на вооруженных рабочих и солдат…

6. Не подлежит ни малейшему сомнению, что долго продержаться такой “переплет” не в состоянии. Двух властей в государстве быть не может. Одна из них должна сойти на нет, и вся буржуазия российская уже работает изо всех сил, всяческими способами повсюду над устранением и обессилением, сведением на нет Советов солдатских и рабочих депутатов, над созданием единовластия буржуазии.

Двоевластие выражает лишь переходный момент в развитии революции, когда она зашла дальше обычной буржуазно-демократической революции, но не дошла еще до “чистой” диктатуры пролетариата и крестьянства»[149].

После Февральской революции новая государственность России складывалась по двум разным проектам: Временное правительство пыталось выстраивать ее по типу буржуазно-либеральных государств Запада, а Советы – исходя из своего проекта, который уже десять лет разрабатывался в русле русского коммунизма.

Историк Ф.А. Гайда указывает важное различие в политической культуре коалиции Временного правительства (особенно кадетов): «После “февральского переворота” оказалось, что они в действительности мало что умеют, а зияющие пробелы в собственных способностях могут заполнять лишь блестящими пунктами своих политических программ. Однако, в отличие от большевиков, оказавшихся в той же ситуации, либералы не пожелали учиться, будучи уверены, что и так все знают, а вся страна должна лишь внимать их указаниям»[150].

За Временным правительством стояли помимо буржуазии, помещиков, правых и либеральных партий, еще структуры прежнего государственного аппарата, церковь, армейская верхушка (генералитет, часть офицерского корпуса). Но потенциал этих ресурсов таял. Переходный момент длился до конца октября.

Дискуссии о Советах и государственности будущей России были важным событием и для политической культуры, и массового сознания. После краха монархии и начатом распаде империи России грозила опасность хаоса ввиду отсутствия гражданского общества. Этот тип общества стабилизирован рационально осознанными интересами, даже в моменты отсутствия сильной власти. И все же и в гражданском обществе катастрофические срывы наблюдались в истории.

В.В. Крылов пишет: «Измельчание социальных интересов отдельных групп, примат фракционных интересов над общеклассовыми, эгоистических классовых целей над общенациональными ознаменовался в странах, где отсутствовал прямой колониальный режим (Иран, Китай начала ХХ века), величайшим социальным распадом, засильем бандитских шаек и милитаристских групп. Например, для китайцев привлекательность русской революции была в том, что она создала могучий общественно-политический организм, воспрепятствовавший распаду этой великой державы на манер Австро-Венгрии или Османской империи»[151].

Проект Октябрьской революции с его образом будущего стабилизировал все российское общество, даже несмотря на Гражданскую войну.

Советы представляли собой новый тип государственности, где не было «разделения властей». Но любая политическая сила, претендующая быть государственной властью, должна обеспечить свою монополию на легитимное насилие. В данном случае речь шла о том, что для этого требовалось создать необходимые институты и силовые структуры. Здесь и произошла первая проба сил «двух властей», которые сначала сотрудничали.

Тип государственности и ее «прочность» определяются по тем новым структурам, которые способна создать организация, претендующая на власть, а также и по программам, которые она может выработать, объяснить и реализовать. Все это в чрезвычайных условиях, преодолевая множество препятствий, в том числе непривычного типа. Такие программы, помимо того что они разрешают критические срочные проблемы, служат для населения диагностическим инструментом для самоопределения в обстановке высокой неопределенности.

Важный блок советского проекта – загодя проектировать и создавать вооруженные силы. Что касается Февральской революции, никаких проектов и действий для создания новых идейно и технически вооруженных сил не было. Это странно, т.к. крах государства все вызывает глубокий кризис армии. Как можно было ожидать, что старая армия будет столь же эффективно действовать под командованием тех, кто свергли царя и распустили империю? Все новые националистические протогосударства лихорадочно создавали свои новые армии.

Большевики вошли в контакты с военными уже с 1905 г., непосредственно, через друзей и литературу. «Военные организации» в 1905-1907 гг. вели пропаганду в войсках, обучали владеть оружием. Пропаганду активизировали после начала Первой мировой войны. После Февральской революции 31 марта была создана Военная организация при ЦК РСДРП(б).

Первые вооруженные отряды Красной гвардии сразу возникли весной 1917 года в Петрограде, Москве, Киеве и др. Формирование чаще шло на предприятиях, большую роль сыграли фабзавкомы. Отряды обычно были в подчинении местным Советам, реже, комитетов большевиков. В Петрограде был Главный штаб Красной гвардии, в Москве Центральный штаб Красной гвардии. Кандидаты в Красную гвардию утверждались по рекомендации трудовых коллективов, местных Советов, профсоюзных комитетов и отделений РСДРП(б). Боевыми подразделениями Красной гвардии являлись десяток (10-15 человек), взвод (4 десятка), дружина или рота (3-4 взвода), батальон (3-4 дружины или роты).

Усилилась работа в армии. 16—23 июня прошла Всероссийская конференция фронтовых и тыловых военных организаций РСДРП(б), в которых работали 26 тысяч членов партии. Например, Кронштадтский совет уже с 12 мая стал единственной властью в городе. Эти контакты были столь эффективны, что почти половина генералов Генерального штаба после Октябрьской революции пошли служить в Красной армии и в Военных академиях РККА.

Первое выступление армии против Временного правительства было предпринято в апреле: Ф. Линде (в 1905 г. большевик, активный участник Февральской революции в армии, член Исполкома Петросовета, комиссар Временного правительства Юго-Западного фронта) привел к Мариинскому дворцу самые крупные и боеспособные части гарнизона. Исполком Совета уговорил их от столкновения. Ленин определил выступление так: «несколько больше, чем вооруженная демонстрация, и несколько меньше, чем вооруженное восстание».

18 июня на Марсовом поле массовая демонстрация (около 500 тыс. чел.), организованная Съездом Советов как выражение доверия Временному правительству. Однако она прошла под лозунгами «Вся власть Советам!». 19 июня начались стачки, а 3 июля к Петроградскому комитету РСДРП(б) прибыли солдаты 1 пулеметного полка, требовали отстранения Временного правительства и передачи власти Советам. ЦК и горком большевиков доказывали, что это преждевременно, а пулемётчики ответили, что «лучше выйдут из партии, но не пойдут против постановления полка». На улицы вышли большие массы солдат и рабочих, и к 10 час. вечера большевики решили возглавить демонстрацию.

Историки, исходя из фактического материала, чаще оценивают этот конфликт так: «Несмотря на все усилия большевиков удержать массы от “преждевременных” выступлений, подобные попытки оказались безуспешными… Оценивая роль большевиков в июльских событиях, можно однозначно утверждать, что партия оказалась вовлечена в эти события, но отнюдь не руководила ими»[152].

Уже в начале июля 1917 г. стало понятно, что смена власти потребует военного столкновения или наличия большого преимущества сил. После июльских волнений Красная гвардия была запрещена и разоружена, а отряды расформированы.

Двоевластие кончилось. Руководство большевиков ушли в подполье, других арестовали. Люди затихли и стали готовиться. Во время своего назначения на пост Верховного главнокомандующего (19 июля) Корнилов потребовал от правительства признания за ним ответственности «только перед собственной совестью и всем народом». Временное правительство перешло к тактике запретов и репрессий. Как правительство оно начало быстро деградировать.

Сейчас, читая о решениях, заявлениях и действиях правительства и правых сил, начинаешь подозревать, что все это делалось, чтобы облегчить большевикам захват власти.

Кадеты уговорили Корнилова сместить Временное правительство и установить диктатуру (хунту предполагалось составить из либералов, меньшевиков, эсеров и Колчака). 25 августа на Петроград двинули эшелоны с «мятежниками Корнилова». Временное правительство привлекло к его защите большевиков, вследствие чего Советы и части гарнизона стали переходить под контроль большевистских ячеек, а большевики легально вооружаться. Ядром сил Корнилова была «дикая дивизия», на станциях ее распропагандировали и разоружили. Корнилова арестовали.

По свидетельству Урицкого, для вооружения рабочих передали до 40 тысяч винтовок. В эти дни в рабочих районах началось усиленное формирование отрядов Красной гвардии, как правило, под командованием большевиков. О разоружении Красной гвардии уже не могло быть и речи. При этом Красная гвардия начала формироваться и в регионах бывшей империи (в Белоруссии, Закавказье, Средней Азии).

В своей статье Г.А. Герасименко так оценивает состояние общества после провала Корнилова: «В такой обстановке народ все более настойчиво требовал передать власть Советам. В условиях прямого столкновения леворадикального лагеря с правым Советы проявили себя самым эффективным общественно-политическим институтом. Они приводили в боевую готовность воинские части, брали в свои руки средства связи, переподчиняли себе вооруженные силы на местах».

5 сентября ЦИК Советов принял «Положение о рабочей милиции» (Красной гвардии), не контролируемой государственными органами и городскими самоуправлениями. Эсеры и меньшевики в Советах как будто не сознавали последствий наличия у местных Советов и фабзавкомов вооруженных сил – как-то их блокировали.

Но главное, выход из-под контроля Военного министерства воинских частей и Балтийского флота. 9 сентября состоялся областной съезд русских Советов депутатов армии, флота и рабочих Финляндии. Съезд принял резолюцию большевиков о власти и избранный Облисполком и Центробалт получили в свое распоряжение Балтийский флот и воинские части трех важных морских баз. Когда объявили о созыве II съезда Советов, Русский комитет Советов армии флота и рабочих Финляндии подчинил себе все административные учреждения общероссийского полномочия и отказался выполнять распоряжения правительства[153]. Временное правительство эту силу подавить уже не могло.

Далее все шло по плану. 12 октября 1917 г. при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов по инициативе ЦК большевиков был создан Петроградский Военно-революционный комитет (ВРК) как легальный внепартийный орган. В его состав вошли представители ЦК и Петроградского комитета РСДРП(б), профсоюзов, армии и флота. При ВРК было бюро ЦК рабочей Красной Гвардии, которая была уже ощутимой силой. К концу сентября отряды Красной гвардии имелись уже в 104 промышленных городах. По оценкам, численность Красной гвардии в России перед Октябрьской революцией достигла 250 000 человек.

ВРК обладал реальной силой, опираясь на отряды Красной Гвардии, верные большевикам армейские части, матросов флота, на районные и Петроградский Советы и местные военно-революционные комитеты. Он назначал своих комиссаров в воинские части, в отдельные учреждения, предприятия Петрограда и в провинцию. Комиссары ВРК наделялись полномочиями по реорганизации госаппарата, по увольнению персонала, правом ареста «явных контрреволюционеров». Они действовали в контакте с общими собраниями и комитетами солдат и рабочих, с Советами.

ВРК стал органом по подготовке и проведению восстания в Петрограде и существовал лишь до 5 декабря 1917 г. Но в ходе его создания и деятельности были отработаны принципы организации системы вооруженных сил. После Октябрьской революции вооруженные силы страны составляли отряды Красной гвардии, рабочей милиции, части старой армии, которые поддержали Советскую власть. В январе 1918 года части Красной гвардии начали переходить в организуемую Красную армию. Последними в октябре 1919 года в Красную армию были переданы отряды Красной гвардии, находившиеся в Туркестане.

Таким образом, за время после устранения двоевластия большевики организовали и консолидировали мощные вооруженные силы, которые обеспечили 25 октября практически мирную замену Временного правительство на Советскую власть. Условием этого, помимо высокого качества проектирования действий, был тот факт, что Октябрьская революция была настолько закономерным и ожидаемым результатом всего предыдущего хода событий, что она сама по себе в борьбе с буржуазно-либеральной коалицией не потребовала никакого насилия. Коалиция «молодой» буржуазии, «прогрессивных» правых и Антанты – это была сила гораздо более мощная и организованная, чем Временное правительство. Пришлось перенести Гражданскую войну.

Н.Н. Суханов, который был в гуще событий (член Исполкома Петросовета с момента его образования, член ВЦИК Советов, редактор важной газеты «Новая жизнь») пишет о моменте Октябрьской революции. Он категорически отвергает столь популярную версию, согласно которой Октябрьская революция была «переворотом», результатом «заговора» кучки большевиков. Он пишет: «Говорить о военном заговоре вместо народного восстания, когда за партией идет подавляющее большинство народа, когда партия фактически уже завоевала всю реальную силу и власть — это явная нелепость…

Очевидно, восстание пролетариата и гарнизона в глазах этих остроумных людей непременно требовало активного участия и массового выступления на улицы рабочих и солдат. Но ведь им же на улицах было нечего делать. Ведь у них не было врага, который требовал бы их массового действия, их вооруженной силы, сражений, баррикад и т.д. Это — особо счастливые условия нашего октябрьского восстания, из-за которых его доселе клеймят военным заговором и чуть ли не дворцовым переворотом».

Другие блоки проекта Октябрьской революции лучше представить в ходе событий уже после 25 октября

ХIХ век был веком интенсивного проектирования форм. Научная, буржуазные и промышленная революции были всплеском изобретения, конструирования и быстрого строительства структур общественного бытия – политических и хозяйственных, образовательных и культурных, военных и информационных. Объектами конструирования были и разные типы человеческих общностей – классы и политические нации, структуры гражданского общества (ассоциации, партии и профсоюзы), политическое подполье и преступный мир нового типа. Важные проекты новых форм делались в виде утопий, футурологических предсказаний или фантастики, более или менее основанной на рациональном знании.

В России проектирование новых форм в ХIХ веке велось как в рамках консервативной доктрины самим правительством, так и относительно радикальными культурными и социальными движениями – либералами и революционными демократами, анархистами и народниками. В начале ХХ века большие проекты новых форм жизнеустройства выдвинули консервативные реформаторы (Столыпин), либералы (кадеты) и большевики. Последние не следовали доктринам и опыту буржуазных западных обществ и государств, а выступили с инновацией «модернизации в обход капитализма». Эта идея народников была превращена в проект, отвечающий новым условиям и России, и внешней среде (в частности, перехода капитализма в фазу империализма и в состоянии Мировой войны).

Тот факт, что в СССР советская власть быстро возродила после 7 лет войн приемлемое жизнеустройство, во многом обязан новым социальным и политическим формам. Очень быстро все население и территория были преобразованы в связные системы двумя сетевыми структурами, следующими общими, а не местными, доктринами и нормами – партией и номенклатурой (изобретенной в 1923 г.). Тот факт, что эти структуры исчерпали к 1960-м годам свой потенциал и требовали обновления – тема совсем другая, большевики за этот период не отвечают.

После Октября была чрезвычайная необходимость в особой властной структуре, не зависящей от Советов. Так, например, была необходима церковь как особая властная инстанция в период раннего феодализма. Другая причина превращения партии в связующий «скелет» государственной системы состояла в том, что Советы – структуры соборного типа. В отличие от парламента с его голосованием, Советы не могли быть быстрыми органами управления. Они выделяли из себя управленческий исполком, а сами искали консенсус («правду») и выполняли легитимирующую роль. Для общества традиционного типа эта роль очень важна, но требовался и форум, на котором велась бы выработка решений через согласование интересов и поиск компромисса. Таким форумом, действующим «за кулисами» Советов, стала партия большевиков, подчиненная центру.

Л.Г. Ионин писал о роли партии во всем советском периоде: «Само существование КПСС как института — независимо от того, как человек относился к партии, сохранял ли он членство или выходил из нее — играло важную роль в деле осознания индивидом собственной идентичности… Она играла роль идентификационной доминанты. И это совершенно безотносительно ее политико-идеологического смысла, а только в силу ее культурной роли. Поэтому когда завершился этап перестроечного, эволюционного развития и началось систематическое разрушение институтов советского общества, запрет КПСС, бывшей ядром советской институциональной системы, сыграл решающую роль в процессах деидентификации… Поэтому распад советской культуры и соответствующих институтов ставил страну в состояние культурного опустошения»[156].

Партия связывала институты и нормы и через них соединяла людей в общество. Это было общество иного типа, чем на Западе.

 Как и все главные политические решения большевиков после Февраля, были вызваны реальным состоянием страны и соответствовали чаяниям народа. Особый, малоизученный вопрос состоит в том, благодаря каким методологическим принципам большевики «чувствовали» чаяния революционных масс. Ведь между Февралем и Октябрем они следовали не заранее выработанной программе, а предвосхищению хода событий и, говоря современным языком, пониманию самой структуры происходившей в России катастрофы. М. Либер (Бунд) возмущался: «Ложь, что массы идут за большевиками. Наоборот, большевики идут за массами. У них нет никакой программы, они принимают все, что массы выдвигают».

Такими, например, были Декрет о мире и затем его реализация в практически достижимой форме. Принимая решение о выходе из войны, большевики не следовали никакой доктрине. Напротив, критика политики большевиков, начавших переговоры о мире с Германией, была именно доктринальной — и внутри России, и в мировом левом движении. Наряду с переговорами о мире Советское правительство начало строительство новой армии, первые успехи которой в большой мере стабилизировали положение.

В декабре 1917 г. немецкий республиканец Г. Фернау, живший в Швейцарии, в открытом письме обвинил Ленина в том, что он пошел на переговоры с военщиной Германии, вместо того, чтобы «довести до конца дело освобождения трудящихся и эксплуатируемых масс от всякого рабства». Ленин ему ответил тоже открытым письмом, в котором говорилось: «Мы хотели бы спасти наш народ, который погибает от войны, которому мир абсолютно необходим. Требуете ли Вы, чтобы, если другие народы все еще позволяют губить себя, наш народ делал бы то же из духа солидарности?».

Великий русский ученый и государственный деятель (генерал, эмигрант) В.Н. Ипатьев писал в Нью-Йорке (1945): «Продолжение войны угрожало полным развалом государства и вызывало крайнее раздражение во всех слоях населения… Наоборот, большевики, руководимые Лениным, своим лейтмотивом взяли требование окончания войны и реальной помощи беднейшим крестьянам и рабочим за счет буржуазии… Надо удивляться талантливой способности Ленина верно оценить сложившуюся конъюнктуру и с поразительной смелостью выдвинуть указанные лозунги, которым ни одна из существовавших политических партий в то время не могла ничего противопоставить… Можно было совершенно не соглашаться с многими идеями большевиков. Можно было считать их лозунги за утопию, но надо быть беспристрастным и признать, что переход власти в руки пролетариата в октябре 1917 г., проведенный Лениным и Троцким, обусловил собой спасение страны, избавив ее от анархии и сохранив в то время в живых интеллигенцию и материальные богатства страны»[157].

Так же было с Декретом о земле. II съезд Советов полностью принял крестьянские наказы 1905-1907 гг. о национализации земли. Декрет ликвидировал частную собственность на землю: все помещичьи, монастырские, церковные и удельные передавались «в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов». В Декрет был без изменений включен «Примерный наказ», составленный из 242 наказов, подавших депутатами I съезда. «Примерный наказ» был выдвинут эсерами в августе 1917 г., и при представлении Декрета из зала возмущенно кричали, что он написан эсерами[158].

Ленин ответил: «Не все ли равно, кем он составлен, но, как демократическое правительство, мы не можем обойти постановление народных низов, хотя бы мы с ним были не согласны. В огне жизни, проводя его на местах, крестьяне сами поймут, где правда… Жизнь – лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца, а мы с другого конца будем разрешать этот вопрос».

Это было очевидно разумное решение – идея государственного капитализма и создания крупных культурных хозяйств (и даже сохранения поместий как совхозов) в тот момент была утопией. Дебаты по этой проблеме шли шесть месяцев, обсуждалось сложное противоречие: можно ли создавать новые институты развития, пока не завершился «крестьянский бунт» – революционный процесс в крестьянстве? Этот процесс был в основе программы эсеров, и она отвечала желаниям крестьян – они требовали «уравнительного распределения». Кроме того, благодаря Декрету на полгода был получен мир с эсерами и возможен «военный коммунизм». Практически, ни большевики, ни другая какая-либо центральная власть в тот период не могла навязывать свои решения даже в тех районах, которые приняли Советскую власть.

По этому декрету крестьяне получили 150 млн. десятин земли, автоматически были устранены арендные платежи (на сумму 700 млн. золотых рублей) и крестьянам списали задолженность в Крестьянский банк в размере 1,4 млрд. золотых рублей. Это сразу улучшило положение основной массы крестьян-середняков, которые были главными арендаторами[159]. Из конфискованной по Декрету земли 86% было распределено среди крестьян, 11% перешло государству (в основном в форме подобия совхозов) и 3% коллективным хозяйствам.

Завоевания крестьянства благодаря новым институтам были настолько велики, что хозяйство крестьян не потерпело краха и даже поправлялось в условиях Гражданской войны – явление в истории беспрецедентное. Вследствие резкого снижения товарности сельского хозяйства крестьяне стали сами лучше питаться и смогли увеличить количество скота. Хозяйство села обнаружило в эти годы поразительную устойчивость, и крестьяне понимали, что она обусловлена аграрной политикой Советской власти.

Поэтому Советы за два сезона получили по продразверстке 370 млн. пудов, а царское и Временное правительство не получили от крестьян хлеба, хотя экспорт зерна был прекращен. Во время Гражданской войны Советская власть обеспечила пайками практически все городское население и часть сельских кустарей (всего 34 млн. человек), а также пенсиями и пособиями (в натуре, продовольствием) были обеспечены 9 млн. семей военнослужащих.

Получив землю, крестьяне повсеместно и по своей инициативе восстановили общину. Как только история дала русским крестьянам короткую передышку, они определенно выбрали общинный тип жизнеустройства. В 1927 г. в РСФСР 91% крестьянских земель находился в общинном землепользовании. И если бы не грядущая война и жестокая необходимость в форсированных модернизации села и индустриализации, возможно, более полно сбылся бы проект государственно-общинного социализма неонародников (Чаянов).

Важным событием была национализация банков по декрету ВЦИК от 14 декабря 1917 г. Банки — главный системообразующий элемент капитализма. Поэтому вопрос о национализации банков ставился уже в Апрельских тезисах Ленина и вошел в документы VI съезда партии в августе 1917 г.

В России банки контролировались иностранным капиталом. Из 8 больших частных банков лишь один (Волжско-Вятский) мог считаться русским, но он был блокирован «семеркой», и капитал его рос медленно. Иностранцам принадлежало 34% акционерного капитала банков. Поэтому национализация была актом и внешней политики государства. Через банки иностранный капитал установил контроль над промышленностью России, поэтому, затронув банки, Советское правительство начинало огромный процесс изменения отношений собственности, к которому в тот момент оно не было готово. Действовали по ситуации. Причина национализации банков не была связана с теорией, она была политической и даже конъюнктурной.

Во время войны частные банки в России резко разбогатели и усилились (при ослаблении Госбанка — обеспечение золотом его кредитных билетов упало за годы войны в 10,5 раза). В 1917 г. банки занялись спекуляцией продовольствием, скупили и арендовали склады. Так они стали большой политической силой и объявили финансовый бойкот Советской власти, перестали выдавать деньги для выплаты зарплаты (чиновникам госаппарата выдали зарплату за 3 месяца вперед с тем, чтобы те могли бойкотировать новую власть). Кроме того, по негласной договоренности с фабрикантами банки перестали выдавать деньги тем заводам, на которых был установлен рабочий контроль.

Через три недели саботажа и бесплодных переговоров, 14 ноября вооруженные отряды заняли все основные частные банки в столице. Декретом ВЦИК была объявлена монополия банковского дела, и частные банки влились в Государственный (отныне Народный) банк. Банковские служащие объявили забастовку, и только в середине января банки возобновили работу, уже в системе Народного банка. Поскольку среди служащих банков не было рабочих, не могло быть и речи о рабочем контроле, требовалось примирение с 50 тысячами служащих[160].

Крупные вклады были конфискованы. Аннулировались все внешние и внутренние займы, которые заключили как царское, так и Временное правительство. За годы войны только внешние займы составили 6 млрд. руб. (чтобы понять величину этой суммы, скажем, что в лучшие годы весь хлебный экспорт России составлял около 0,5 млрд. руб. в год).

Дольше всех (до 2 декабря 1918 г.) не подвергался национализации московский Народный банк. Причина была в том, что это был центральный банк кооператоров, и правительство хотело избежать конфликта с ними и его вкладчиками-крестьянами. Отделения этого банка были преобразованы в кооперативные отделения Национального банка. 2 декабря 1918 г. на территории РСФСР запоздало были ликвидированы и все иностранные банки. В апреле 1918 г., когда возникли надежды на возможность мягкого переходного этапа («государственного капитализма»), были начаты переговоры с банкирами о денационализации банков, но этот проект так и не был реализован.

Функция проектирования и изучения новых форм жизнеустройства присутствует во всех программах 1918 г. и потом в 1920-х годов: в ГОЭЛРО, во внедрении метрической меры и стандартизации, в Госплане и создании сети научных НИИ как национальной системы. Особенно важны были крупномасштабные инновации: массовая профилактическая медицина и программы ликвидации массовых инфекционных болезней (средняя продолжительность жизни в Европейской России выросла к 1926 г. на 12 лет), срочное развитие авиации и др. Многие эти программы были организованы в форме экспедиций по всей территории. Руководитель экспедиционных работ АН СССР Ферсман говорил в своем докладе: «На нас, работниках науки, лежит великая обязанность творить эти формы так, как мы творим и самую науку».

Особо отметим создание системы единой общеобразовательной школы. До 1917 г. школа, которая начала в пореформенной России строиться как «двойная» (для элиты и для массы), охватила небольшую часть детей. 75% населения было неграмотным. В начале ХХ века оссии шли дискуссии о выборе типа школьной системы. Критике подвергалась позиция Министерства народного просвещения – кризис сословного общества породил конфликт и в отношении к образованию, поминали «циркуляр о кухаркиных детях» (1887) . Николай II склонялся к учреждению в России школы «двух коридоров», что было одной из причин неприязни к нему со стороны интеллигенции. В своих заметках «Мысли, подлежащие обсуждению в Государственном совете» он пишет: «Средняя школа получит двоякое назначение: меньшая часть сохранит значение приготовительной школы для университетов, большая часть получит значение школ с законченным курсом образования для поступления на службу и на разные отрасли труда».

Царь к тому же поддерживал идею уменьшить число студентов и считал, что такая реформа школы сократит прием в университеты. Он требовал сокращения числа «классических» гимназий — как раз школы «университетского типа». Он в этом видел средство «селекции» школьников и студентов по сословным и материальным признакам. Когда военный министр А.Н. Куропаткин подал предложение принимать «реалистов» на физико-математические факультеты, как лучше подготовленных по этим предметам, нежели гимназисты, царь ответил отказом.

В отношении образования крестьян дискриминировали: крестьян-общинников, получавших образование, исключали из общины с изъятием у них надельной земли – такой крестьянин формально переходил в другое сословие (этот закон был отменен в 1906 г.).

Содержание сельских школ (земских и церковно-приходских) почти целиком ложилось на плечи самих крестьян, а уровень обучения был очень низким. В среде крестьян сложилось устойчивое убеждение, что правящие круги злонамеренно препятствуют развитию народного просвещения и образования. Министерство народного просвещения, в общем, ориентировалось на передовую педагогическую мысль. Историки отмечают в установках Министерства тенденцию к переходу от существовавшей системы среднего образования к созданию единой школы. В проектах реформы средней школы при министре П.Н. Игнатьеве идея перехода к единой школе выражена уже вполне четко, но этот проект не был принят.

Именно эти проекты, нашедшие поддержку учительства, и вошли в программу создания массовой средней школы при советской власти сразу после Октября. 29 октября 1917 г. в Обращении наркома по просвещению была поставлена задача в кратчайший срок добиться массовой грамотности путем введения всеобщего обязательного и бесплатного обучения. Декретом от 9 ноября 1917 года была организована Государственная комиссия по просвещению, которая занялась разработкой основ строительства системы народного образования. 5 июня 1918 г. был принят декрет СНК о передаче в ведение Наркомата по просвещению всех учебных и общеобразовательных учреждений и заведений. В июле 1918 года был созван I Всероссийский учительский съезд, объединивший основную массу учительства. Этот съезд определил самые важные принципы строительства советской школы, едва ли не главного «генератора» советского общества — хотя среди учителей авторитет эсеров и меньшевиков был сильнее, чем большевиков.

В августе 1918 года I Всероссийский съезд по просвещению рассмотрел и единогласно одобрил проект «Положения об единой трудовой школе РСФСР», выработанный Государственной комиссией по просвещению. В сентябре ВЦИК издал декрет по этому Положению. Была одобрена система единой школы с двумя ступенями: I ступень — 5 лет и II ступень — 4 года. Это была девятилетняя средняя общеобразовательная школа. Таким образом, была ликвидирована разнотипность общеобразовательных школ.

26 декабря 1919 года был принят декрет «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР», который обязывал все население Советской республики от 8 до 50 лет обучаться грамоте на родном или русском языке. Пункты ликбеза открывались повсеместно – в городских кварталах, при фабриках и заводах, а в деревне в сельсоветах, красных уголках и клубах. К 1920 г. в условиях гражданской войны, разрухи и голода уровень грамотности населения в возрасте 10-50 лет поднялся до 44% (на охваченной переписью 1920 г. части страны). К 1926 г. уровень грамотности вырос до 57%. В 1930–е гг. в основном была решена проблема неграмотности людей среднего, а отчасти и пожилого возраста в деревне. К концу 1930-х гг. уровень грамотности достиг 87%.

Эта массовая кампания, в которую было вовлечено не только учительство, но и грамотная молодежь из разных социальных групп, сыграла важную роль в консолидации общества вокруг программы строительства общероссийской школьной системы, которая воспринималась как большой национальный проект.

Сеть средних школ стала расти даже в условиях гражданской войны: в 1920/21 учебном году их число выросло по сравнению с 1914/15 годом больше чем вдвое, достигнув 4163. Число средних школ в сельской местности стало 2144 против 72 в 1914/15 учебном году. В 1919 году стали создаваться рабочие факультеты (рабфаки), за четыре года дававшие молодым людям из рабочих и крестьян, вышедших из школьного возраста, среднее образование, достаточное для поступления в вуз.

В 1920 году Наркомпрос опубликовал учебный план советской школы. Большое внимание отводилось на изучение математики и основ наук о природе (физике, химии, биологии), об обществе, физическому и эстетическому воспитанию. Работа на пришкольном участке и в мастерских включалась в учебные предметы.

Форсированная и поддержанная обществом программа становления единой трудовой общеобpазовательной школы выдержала экзамен Великой Отечественной войной. Неожиданно для себя немцы в 1941 г. встретили многомиллионную армию деревенских парней, которые воспринимали время в секундах и владели сложной техникой. Дух новаторства был общим, культура России была на взлете.

Первая задача любой революционной власти — предотвратить ее ликвидацию военным путем, пока новая власть не оформилась и не получила минимума поддержки населения. Самый опасный период — первые часы и дни, когда даже информация о взятии власти еще не распространилась в обществе. Сразу же после 25 октября 1917 года Советской власти пришлось отражать наступление на Петроград войск Керенского — Краснова, а в самом Петрограде ликвидировать выступление юнкеров. Они не были успешными, в них был виден упадок сил и духа всего проекта Временного правительства, исчерпавшего свой потенциал.

Чрезвычайным делом было создание государственных структур правопорядка. II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов утвердил принцип полновластия и единовластия Советов на местах в решении местных дел. 28 октября 1917 г. по телеграфу НКВД предписал всем Советам рабочих и солдатских депутатов учредить рабочую милицию. Она должна была находиться в ведении Совета рабочих и солдатских депутатов, власти обязаны были содействовать ей в снабжении оружием. Вскоре сельскую милицию стали создавать крестьянские Советы. Обладание своими вооруженными формированиями (отряды рабочей милиции), усиливало власть Советов. Военно-революционные комитеты на местах упразднялись.

Декрета об упразднении милиции Временного правительства не было, этот вопрос решался на местах Советами. Центральный аппарат старой милиции был ликвидирован в начале декабря 1917 г. приказом НКВД. Временно старая милиция сохранялась при признании ее личным составом Советской власти (Советы направляли в милицию комиссаров). В некоторых районах этот процесс растянулся до весны 1918 г.

После создания в феврале 1918 г. регулярной Красной Армии милицию отделили от военных органов и военных функций, превратив ее в профессиональный, штатный орган по охране общественного порядка. Был сделан шаг к централизации: милиция на местах являлась теперь исполнительным органом центральной власти. Она состояла в непосредственном ведении местных Советов, но подчинялась общему руководству НКВД (в нем было Главное управление милиции). Таким образом, милиция находилась в двойном подчинении – Совету и вышестоящему органу милиции.

7 декабря 1917 г. СНК создал Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем (ВЧК). Она была предназначена прежде всего как орган борьбы с саботажем во всеобщей забастовке служащих прежних государственных учреждений. Первые шаги ВЧК были направлены против нарушений трех видов: саботажа чиновников, «пьяных погромов» (разграбления винных складов) и бандитизма «под флагом анархизма».

Особой опасностью оказалась спекуляция акциями в связи с заключением Брестского мира. Правительство России было должно оплатить все ценные бумаги, предъявленные Германией, и началась широкая спекуляция акциями промышленных предприятий (в том числе национализированных). Акции продавались немецким подданным, от них поступали в посольство Германии, а оно предъявляло их к оплате. На борьбу с этим были брошены большие силы ВЧК.

В момент создания в ВЧК входили лишь большевики. 8 января 1918 г. СНК назначил членами ВЧК четырех левых эсеров. После заключения Брестского мира левые эсеры ушли почти из всех наркоматов, а 6 июля левые эсеры использовали аппарат ВЧК в организации убийства немецкого посла Мирбаха и вооруженного выступления против большевиков.

Со второй половины декабря 1917 г. Советы стали создавать местные ЧК. К концу мая 1918 г. было создано 40 губернских и 365 уездных ЧК (в январе 1919 г. в связи со стабилизацией обстановки уездные ЧК были упразднены). Число сотрудников ВЧК в конце февраля 1918 г. не превышало 120 человек, а в 1920 г. 4500 — по всей стране. В ноябре 1920 г. на ВЧК была возложена охрана границ (до этого граница охранялась «завесами» — подвижными отрядами). Тогда численность персонала ВЧК к 1921 г. достигла максимума — 31 тыс. человек.

6 февраля 1922 г. ВЧК и ее местные органы были упразднены, было образовано Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД под председательством наркома или его заместителя. Декрет возложил на ГПУ борьбу с бандитизмом, шпионажем, подавление открытых контрреволюционных выступлений, охрану границ, железнодорожных и водных путей сообщения, борьбу с контрабандой. В распоряжении ГПУ были особые войска.

Для оценки исторических явлений надо учитывать, как оно отложилось в коллективной памяти. Очень редко бывает, чтобы карательный орган сохранился в памяти под именем, имеющим положительную окраску. Чекист — именно такое имя. Несмотря на все черные мифы последних лет, до сих пор сотрудники спецслужб желали бы, чтобы их называли «чекист». Это значит, что в глазах современников-обывателей ЧК своими жестокостями спасала несравненно больше невинных людей, чем губила. Этот баланс коллективный разум очень хорошо определяет.

Строительство армии. Ввиду явной опасности, что с фронта вглубь страны хлынет неорганизованный поток вооруженных дезертиров, Советское государство сразу приступило к демобилизации старой армии[161]. Одновременно был начат процесс создания новой постоянной регулярной армии. 15 января 1918 г. СНК принимает декрет «О рабоче-крестьянской Красной Армии», которая создавалась на принципе добровольности. Он был вызван тем, что война была бедствием для народа, и общественное сознание отвергало идею воинской повинности. Для вступления в ряды Красной Армии необходимы были рекомендации войсковых комитетов, парторганизаций и профсоюзов или, по крайней мере, двух членов этих организаций. При вступлении целыми частями требовалась круговая порука всех и поименное голосование.

В первые дни наступления войск Четвертного союза (Германии и ее союзников) в феврале 1918 г. в Красную Армию вступило добровольно свыше 8 тысяч бывших офицеров и генералов. В марте 1918 г. СНК узаконил привлечение в Красную Армию «военных специалистов» из числа офицеров и генералов старой армии (это решение специально подтвердил V Всероссийский съезд Советов).

Привлечение «военспецов» из числа офицеров вызвало в партии острую дискуссию, а порой и конфликты. Возникла даже т.н. «военная оппозиция» на VIII съезде РКП(б) – из числа противников этой политики. Однако Ленин в отстаивании своей позиции проявил исключительную настойчивость.

Весной 1918 г. началась иностранная военная интервенция, и ВЦИК ввел всеобщую воинскую повинность. 16 августа 1918 г. войска США высадились во Владивостоке и взяли под контроль Транссиб и КВЖД. Во Владивостоке и Благовещенске были открыты филиалы американских банков и компаний. Их поддерживала японская армия (73 тыс. штыков). Мурманск заняли объединенные силы США, Британии и Франции. Они повели наступление на Севере. Западные политики считали, что Советская Россия не сможет оказать сопротивления, и раздел России будет произведен без войны.

В тот раз они ошиблись, Красную Армию удалось собрать очень быстро, а в Сибири ее поддержало массовое партизанское движение. Белые терпели поражения. Летом 1919 г. начался вывод войск США с севера России, а к апрелю 1920 г. были выведены войска с Дальнего Востока. Первую кампанию столетней холодной войны пришлось свернуть.

Важным шагом в становлении армии было введение в ноябре 1918 г. формы для военнослужащих, а в январе 1919 г. – знаков различия для командного состава. В сентябре 1918 г. был учрежден орден Красного Знамени, которым награждались за храбрость и мужество в боях.

Постепенно грани между двумя категориями командного состава – «военспецов» и «красных командиров» («краскомов») стирались, и к окончанию Гражданской войны оба термина вышли из употребления и были заменены единым наименованием «командир РККА». Все это говорит о том, что становление советских вооруженных сил произошло очень быстро.

Красная армия к концу гражданской войны насчитывала 5,5 млн. человек. После войны, прежде всего, была проведена демобилизация, и к началу 1923 г. численность была сокращена до 600 тыс. человек. В 1924 г. были установлены следующие сроки действительной военной службы: в армии — два года, во флоте — четыре года.

Советское государство приняло фундаментальный принцип, – прежде всего, восстановить монополию на легитимное насилие. Это означало необходимость ликвидации всех иррегулярных вооруженных сил революции. Надо представить, насколько это был ответственный и тяжелый шаг!

Один из самых красноречивых эпизодов восстановления государственности – завершить миссию Красной гвардии. Об этой операции мы ничего не знали из официальной истории – она никак не вписывалась в упрощенную модель классовой борьбы и романтический образ революции. В Петрограде Красная гвардия была распущена 17 марта 1918 года, о чем было объявлено во всех районных Советах с предложением всем желающим записываться в Красную армию. Начальник штаба Красной гвардии был арестован.

Это и другие действия по «огосударствлению» революционного общества вызвали, конечно, сопротивление части рабочих даже в центре России. Они самоотверженно пошли в революцию – и их разоружают! Это вызвало отток рабочих из Красной армии. Так, к середине мая почти все рабочие с петроградского завода Речкина, ушедшие в Красную армию, вернулись на завод, т. к. не хотели, чтобы остальные рабочие смотрели на них «как на опричников».

В целом, Октябрь открыл путь процессу (поначалу стихийному) продолжения российской государственности от самодержавной монархии к советскому строю, минуя государство либерально-буржуазного типа. Однако на этом пути возникли большие трудности: государственное строительство Советской власти вошло в конфликт с освобожденной энергией революционных масс и с теми институтами, которые она породила и, строго говоря, которые и были инструментом революции. Как выразился Есенин, большевикам «страну в бушующем разливе пришлось заковывать в бетон». Но это значит, что надо было преодолеть смуту и подавить «русский бунт».

Главная проблема строительства Советского государства коренилась в глубокой противоречивости самой идеи новой государственности – смысле Советов. Лозунг «Вся власть Советам!» отражал крестьянскую идею «земли и воли» и нес в себе большой заряд анархизма. Тем более, что состав Наркомзема был почти весь из эсеров. О периоде мая 1918 г. пишут, что предписания центрального правительства оказывали слабое воздействие на сельских Советах. Они трактовали «Вся власть Советам!» в смысле своего суверенитета и полной свободы действий в отношении центральных властей.

Положение осложнялось тем, что, с точки зрения государственного порядка, Советы взяли на себя власть, когда в России во многих системах царил хаос, а другие находились на грани хаоса. Возникновение множества местных властей, не ограниченных «сверху» ни иерархией монархического порядка, ни законами, буквально рассыпало Россию на мириады «республик».

Ведь Советы, имея «всю власть», могли сами устанавливать и менять законы. Поэтому новому государству пришлось в форсированном порядке и принимать Конституцию, и создавать свою армию.

Вот пример местного законотворчества, которое действовало до принятия в июле 1918 года первой Конституции РСФСР. Пришвин записал в дневнике 25 мая 1918 года, что Елецкий Совет Народных Комиссаров постановил «передать всю полноту революционной власти двум народным диктаторам Ивану Горшкову и Михаилу Бутову, которым отныне вверяется распоряжение жизнью, смертью и достоянием граждан»[162]. А 2 июня 1918 года Пришвин в дневнике сделал такую запись: «Вчера мужики по вопросу о войне вынесли постановление: ”Начинать войну только в согласии с Москвою и с высшей властью, а Елецкому уезду одному против немцев не выступать”».

Начатая гражданская война создала чрезвычайную ситуацию и угрозу голода. Оккупация немцами Украины прекратила подвоз зерна в центральные губернии с Украины, Дона и Кубани. Из-за восстания Чехословацкого корпуса прекратился подвоз хлеба из Сибири и районов Поволжья. Советская власть ввела особый режим – «военный коммунизм».

Ленин считал, что это – решающая стадия перехода от буржуазной революции к социалистической: «Советская республика посылает в деревни отряды вооруженных рабочих, в первую голову более передовых, из столиц. Эти рабочие несут социализм в деревню... Все, знающие дело и бывавшие в деревне, говорят, что наша деревня только летом и осенью 1918 года переживает сама “Октябрьскую” (т.е. пролетарскую) революцию»[163].

Жизненные потребности государственного строительства превращали Советы в местные органы власти и представительства центра на местах. Гражданская война изменила эту едва возникшую систему – Советы интегрировались в советский госаппарат или встали в оппозицию к большевикам («Советы без коммунистов»). Ленин так выразил позицию активной части крестьянства: «Мы большевики, но не коммунисты. Мы — за большевиков, потому что они прогнали помещиков, но мы не за коммунистов, потому что они против индивидуального хозяйства». ВКП(б) была мало представлена в деревне: даже в 1925 г. партийные ячейки имелись в среднем лишь в одном из 30 сел. Треть коммунистов на селе были присланные из города люди, не знавшие местных условий.

Чтобы на основе Советов восстановить государство, требовалась обладающая непререкаемым авторитетом сила, которая была бы включена во все Советы и в то же время следовала бы не местным, а общегосударственным установкам и критериям. Такой силой стала партия РКП(б), потом ВКП(б), игравшая роль «хранителя идеи» и высшего арбитра, но не подверженная критике за конкретные ошибки и провалы.

В практике Советов была выработана система приемов, которые в конкретных условиях советского общества повысили устойчивость и эффективность государственности. Условием для этого было и то, что партия соединила Советы в единую государственную систему, связанную как иерархически, так и «по горизонтали». Главным способом воздействия партии на деятельность государства был установленный ею контроль над кадровыми вопросами и сеть коммуникаций со всеми государственными структурами. Уже в конце 1923 г. стала создаваться система номенклатуры – перечня должностей, назначение на которые (и снятие с которых) производилось лишь после согласования с соответствующим партийным органом.

В условиях нехватки образованных кадров и огромной сложности географического, национального и хозяйственного строения страны, номенклатурная система имела большие достоинства. Она подчиняла весь госаппарат единым критериям и действовала почти автоматически. Это обусловило необычную для парламентских систем эффективность Советского государства в экстремальных условиях индустриализации и войны. Важным в таких условиях фактором была высокая степень независимости практических руководителей от местных властей и от прямого начальства.

Но этот процесс был медленным. НЭП усложнил отношения с партией. C 1924 г., в условиях недорода, экономическая власть кулаков на селе стала трансформироваться в политическую. В то же время кулаки и зажиточные крестьяне были заинтересованы в появлении на селе организованной и стабильной власти. Надо было решать две задачи: восстановить систему органов местной власти с централизованной дисциплиной и контролем; обеспечить лояльность этой системы к центральной власти.

Для этого был нужен компромисс с массой крестьян, т.к. сильнее всего система была подорвана в уездном и волостном звене. На уровне волости реальное влияние в исполкомах было у кулаков, депутаты из бедноты боялись присутствовать на заседаниях, да и не имели транспорта. Сельсоветы понимались как традиционные сельские сходы. На выборы голосовать шел глава двора, уверенный, что «он один представляет всю семью». Малочисленные и неопытные партработники раздражали крестьян. Еще большие трения вызвала активная с 1924 г. деятельность комсомольцев. Оргбюро ЦК ВКП(б) даже резко осудило антирелигиозные крайности комсомольцев на селе.

Один делегат из крестьян на Совещании по советскому строительству жаловался, что комсомольцы проводят выборы Советов с заранее заготовленными списками: «Когда из 27 членов Совета выбирается 9 женщин и 9 комсомольцев, я сомневаюсь, чтобы такой сельсовет был авторитетен для крестьянства, которое привыкло в сельсовете видеть не комсомольца, не женщин, а бородачей».

В выборах 1923 г. участвовало около 35% избирателей, в 1924 — около 31%, а по оценкам партийного руководства реальное участие в выборах 1924 г. было от 15 до 20%. При этом вырос процент в Советах коммунистов и комсомольцев, что было признаком безразличия массы крестьянства к выборам.

Вопросы советского строительства обсуждали подряд два съезда партии и III съезд Советов СССР. Президиум ЦИК СССР постановил, что выборы 1924 г. отменяются там, где на них явилось менее 35% избирателей. В срочном порядке и в нарушение конституций союзных республик были возвращены избирательные права «лицам, использующим наемный труд» (прежде всего, кулакам), а также другим «лишенцам», например, казакам, воевавшим на стороне белых. Хотя «лишенцев» было немного (около 1,3%), это оказало большое моральное воздействие. Это было непростое решение: Конституция РСФСР 1925 г. восстановила запрет в прежней редакции, но практического эффекта это уже не имело, и Наркомюст издавал инструкции по возвращению избирательных прав. Было запрещено также заранее составлять списки кандидатов.

Повторные выборы весной 1925 г. показали «резкое падение процента коммунистов и бедноты в Советах и высокую активность избирателей». В выборах зимы 1925/1926 г. в РСФСР участвовало 47,3% избирателей (в других республиках еще больше). Связь Советской власти с крестьянством была восстановлена, хотя и дорогой ценой: на селе инструмент власти был передан в руки кулачества, а в партии усилилась оппозиция.

Побочным, но важным результатом всей кампании было то, что центральная власть осознала значение традиционных крестьянских форм власти — сельских сходов. Оказалось, что в период недееспособности сельсоветов именно они предотвратили анархию и полную дезорганизацию. С некоторым запозданием, серией нормативных актов сельские сходы были включены в советскую государственную систему.

Острый вопрос стоял о комсомоле, который стал преимущественно крестьянской организацией: если сельские жители, в основном интеллигенция, составляли лишь 20% состава партии, в комсомоле 59% были крестьяне, причем главным образом середняки (доля батраков была 5-8%).

Сразу после завершения Гражданской войны была начата большая программа по «гашению» взаимной ненависти расколотых частей народа. НЭП во многом и был такой программой. Она была сопряжена с внутрипартийными конфликтами, в частности, с борьбой против «классовиков» – фундаменталистов классовой идеологии (к ним относились, например, группы Пролеткульта, РАПП и др.). Эта сторона НЭПа – особая большая тема.

После Гражданской войны главным изменением в доктрине государственного строительства было становление однопартийной системы – по мере того как союзные и коалиционные левые партии раскалывались – часть переходила в оппозицию к большевикам, многие рядовые эсеры и меньшевики «перетекали» в РКП(б), а лидеры эмигрировали или сосланы в ходе политической борьбы. Идея единства все больше довлела.

В литературе нередко дело представляется так, будто концепция Ленина превратить партию в скелет всей советской системы возникла из-за того, что малограмотные депутаты рабочих и крестьянских Советов не могли справиться с задачами государственного управления. Проблема глубже. Для строительства СССР как большой системы нужна была именно партия нового типа – не классовая, а «соборная», соединяющая общности, которые недавно были сословиями, а не классами.

В целом за период НЭПа сложная проблема интеграции сельских Советов в систему государственной власти была решена. После Гражданской войны демобилизовался миллион младших и средних командиров, выходцев из деревень и малых городов центральной России – «красносотенцы». Они заполнили госаппарат, рабфаки и вузы, послужили опорой сталинизма.

В отношениях этих сущностей возникли острые противоречия, не менее сложные как в отношениях Советов и государства. Во всех политических партиях, в том числе и в дореволюционной партии большевиков, в представлениях общества господствовал принцип отношений классов, оформленный в теории классов и классовой борьбы Маркса. Марксисты считали, что социалистическая революция установит диктатуру пролетариата, а до этого, при капитализме, будет существовать гражданское общество – арена холодной борьбы классов.

Маркс, развивая эту теорию, сделал такой вывод в «Критике Готской программы» (1875): «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата».

Массовое сознание в России этого не принимало. Бердяев писал: «В мифе о пролетариате по-новому восстановился миф о русском народе. Произошло как бы отождествление русского народа с пролетариатом, русского мессианизма с пролетарским мессианизмом. Поднялась рабоче-крестьянская, советская Россия. В ней народ-крестьянство соединился с народом-пролетариатом вопреки всему тому, что говорил Маркс, который считал крестьянство мелко-буржуазным, реакционным классом»[164].

В течение 1917 г. до Октября численность партии большевиков увеличилась в 15 раз, и большинство их мыслили не в категориях Маркса, а как описал Бердяев. Сразу после Октября диктатура пролетариата (в союзе с крестьянством) понималась как власть абсолютного большинства, которая сможет поэтому обойтись без насилия – с таким основанием в Октябре отпускались под честное слово юнкера и мятежные генералы.

По мере обострения обстановки упор делался на слове диктатура, и метафора использовалась для оправдания насилия. К неклассовому пониманию «диктатуры пролетариата» крестьяне были подготовлены, она воспринималась как диктатура тех, кому нечего терять, кроме цепей – тех, кому не страшно постоять за правду. Пролетариат был новым воплощением народа, несущим избавление – общество без классов.

Между ветеранами и социальной базы партии большевиков возникло расхождение в понятиях, им придавали разные смыслы. Ленин в разных формах объяснял образованным марксистам-большевикам, что в реальности общество гетерогенно, оно состоит из разных общностей, и что в государстве правящая партия не может действовать согласно идеалам и интересам одного класса, что задача власти – разные общности соединить в союз. Актив партии воспринимал это с трудом, хотя различия интересов и ценностей были очевидны и видны сегодня.

Пришвин вспоминает два разговора (1919 г.): «Был митинг, и некоторые наши рабочие прониклись мыслью, что нельзя быть посередине. Я сказал одному, что это легче – быть с теми или другими. “А как же, – сказал он, – быть ни с теми, ни с другими, как?” – “С самим собою”. – “Так это вне общественности!” – ответил таким тоном, что о существовании вне общественности он не хочет ничего и слышать». Потом беседовал он с одним большевиком о коммунизме в присутствии постороннего мужика: «Долго слушал нас человек мрачного вида, занимающийся воровством дров в казенном лесу, и сказал: – Я против коммуны, я хочу жить на свободе, а не то что: я сплю, а он мне: “Товарищ, вставай на работу!”».

В тот момент опровергать догму Маркса и его классовую теорию диктатуры пролетариата было невозможно – для многих эта догма была предметом веры. Теоретический вопрос породил политический конфликт.

Историк Б.Н. Земцов пишет: «В марте 1918 г. в статье “Очередные задачи Советской власти” Ленин высказал фактически контрреволюционную идею: “Революция, и именно в интересах социализма, требует беспрекословного повиновения масс единой воле руководителей трудового процесса”. Поэтому со стороны одного из членов большевистского правительства — Председателя Высшего Совета народного хозяйства РСФСР Н. Осинского — последовало быстрое и резкое возражение: “Мы не стоим на точке зрения «строительства социализма под руководством организаторов трестов». Мы стоим на точке зрения строительства пролетарского социализма — классовым творчеством самих рабочих, не по указке «капитанов промышленности». Ставя вопрос таким образом, мы исходим из доверия к классовому инстинкту, к классовой самодеятельности пролетариата. Иначе и невозможно его ставить. Если сам пролетариат не сумеет создать необходимые предпосылки для социалистической организации труда, — никто за него это не сделает и никто его к этому не принудит”.

К осени 1918 г. органы местного самоуправления были вытеснены местными партийно-государственными органами, построенными на основе централизма. В среде большевиков с дооктябрьским стажем это вызвало сначала недоумение, а затем протест. Диктатура пролетариата воспринималась ими диктатурой по отношению к другим классам и социальным группам, по отношению же к самому пролетариату она представлялась системой самоуправления. Поэтому в 1919 г. вокруг Н. Осинского и его товарищей Т.Б. Сапронова, Б.М. Смирнова в РКП(б) сложилась группа “демократического централизма” (децисты). В декабре 1919 г. на VII съезде Советов РСФСР децисты получили большинство голосов по вопросу о советском строительстве, и съезд принимает их резолюцию, а не Ленина.

После Гражданской войны фракционная борьба разгорелась с новой силой. Помимо децистов, зимой 1920-1921 гг. в РКП(б) возникла группа “рабочая оппозиция”».

Дискуссии между большинством ЦК и «рабочей оппозицией» не получилось и обернулось фракционной борьбой. В 1922 г. возникла «рабочая группа», возглавляемая старыми большевиками-рабочими (Г.И. Мясниковым и др.). В начале 1923 г. Мясников от имени «Рабочей группы Российской коммунистической партии» выпустил манифест, в котором требовал восстановления политических свобод для всех политических течений «от монархистов до анархистов». В апреле 1923 г. на XII съезде РКП(б) группу объявили контрреволюционной. В мае Мясников был арестован[165].

Недовольство отходом от классового подхода возникло не только в РКП(б) – меньшевики и эсеры называли поддержку отсталого мелкобуржуазного крестьянства вместо рабочего класса капитуляцией. И этот спор был очень длительным и жестким.

М. Горький вспоминал «Апрельские тезисы»: «Когда в 17 году Ленин, приехав в Россию, опубликовал свои “тезисы”, я подумал, что этими тезисами он приносит всю ничтожную количественно, героическую качественно рать политически воспитанных рабочих и всю искренно революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству».

Это представление даже на уровне здравого смысла можно было принимать только как абстракцию Маркса – даже в примитивном обществе учредить диктатуру одной общности невозможно. Ленин писал: «Диктатуру пролетариата через его поголовную организацию осуществить нельзя. Ибо не только у нас, в одной из самых отсталых капиталистических стран, но и во всех других капиталистических странах пролетариат все еще так раздроблен, так принижен, так подкуплен кое-где (именно империализмом в отдельных странах), что поголовная организация пролетариата диктатуры его осуществить непосредственно не может. Диктатуру может осуществлять только тот авангард, который вобрал в себя революционную энергию класса»[166].

Процесс гармонизации институтов государства с идеологией шел постепенно по множеству направлений образования и культуры, развития экономики и права. Каждое решение вызывало оппозицию и сложные дискуссии – до конца 1930-х годов.

Экономическая доктрина Октябрьской революции опиралась на синтез мировоззрения большинства российского общества с идеей развития в обход капитализма. Эта доктрина была принята и со временем получала все больше поддержки. Но на первом этапе в политических решениях доминировало именно мировоззрение трудящихся масс, а революционные проекты модернизации приходилось откладывать на следующий этап. Попытки «быстрого прогресса» были чреваты риском разрыва между власти и массы, причем радикальные проекты преобразований предлагали и власть, и масса.

Например, планы реформирования землепользования предполагали восстановить крупные помещичьи хозяйства в виде совхозов, но это встретило упорное сопротивление – крестьяне желали «уравнительного распределения». В результате произошло уравнивание участков. В таблице показано изменение доли хозяйств (%) по размерам посевных площадей:

Таблица[167]

Получив после Октябрьской революции землю, крестьяне повсеместно и по своей инициативе восстановили общину. В 1927 г. в РСФСР 91% крестьянских земель находился в общинном землепользовании.

Советская доктрина развития промышленности предполагала прохождение довольно длительного этапа государственного капитализма. Даже накануне Октября представляли, что рабочий контроль на предприятиях будет действовать в форме совместного совещания предпринимателей и рабочих. Взяв власть при полном распаде и саботаже госаппарата, Советское правительство и помыслить не могло взвалить на себя функцию управления всей промышленностью. Основной капитал главных отраслей промышленности принадлежал иностранным банкам. Никакие теории не могли предсказать последствий национализации такого капитала — в истории не было опыта.

В собственность нового государства автоматически перешли все казенные железные дороги и предприятия. В январе 1918 г. был национализирован морской и речной флот. В апреле 1918 г. национализируется внешняя торговля. Это были сравнительно простые меры, для управления и контроля в этих отраслях имелись ведомства и традиции. Но в промышленности события пошли не так, как задумывалось, начался процесс двух типов — «стихийная» и «карательная» национализация.

Э. Карр пишет о первых месяцах после Октября: «Большевиков ожидал на заводах тот же обескураживающий опыт, что и с землей. Развитие революции принесло с собой не только стихийный захват земель крестьянами, но и стихийный захват промышленных предприятий рабочими. В промышленности, как и в сельском хозяйстве, революционная партия, а позднее и революционное правительство оказались захвачены ходом событий, которые во многих отношениях смущали и обременяли их, но, поскольку они [эти события] представляли главную движущую силу революции, они не могли уклониться от того, чтобы оказать им поддержку».

Требуя национализации, обращаясь в Совет, в профсоюз или в правительство, рабочие стремились прежде всего сохранить производство (в 70% случаев эти решения принимались собраниями рабочих потому, что предприниматели не закупили сырье и перестали выплачивать зарплату, а то и покинули предприятие). Вот первый известный документ — просьба о национализации фирмы «Копи Кузбасса». Резолюция Кольчугинского совета рабочих депутатов 10 января 1918 г. была такой: «Находя, что акционерное общество Копикуз ведет к полному развалу Кольчугинский рудник, мы считаем потому, что единственным выходом их создавшегося кризиса является передача Копикуза в руки государства, и тогда рабочие Кольчугинского рудника смогут выйти из критического положения и взять под контроль данные предприятия».

Вот другое, также одно из первых, требование о национализации фабкома петроградской фабрики «Пекарь» в Центральный совет фабзавкомов (18 февраля 1918 г.): «Фабричный комитет фабрики “Пекарь” доводит до вашего сведения как демократический хозяйственный орган в том, что рабочие упомянутой фабрики на общем собрании совместно с представителями местной продовольственной управы 28 января 1918 г. решили взять фабрику в свои руки, т.е. удалить частного предпринимателя по следующим причинам: легче провести концентрацию хлебопечения, правильнее можно сделать учет хлеба, также администрация тормозила работу, и были случаи, что подготовляла голодный бунт в нашем подрайоне, а также неоднократно заявляла о расчете рабочих, якобы нет средств платить, а по нашему подсчету выходит, что мы на остаток можем дать кусок хлеба безработным, а не увеличивать количество безработных.

Принимая все это во внимание, рабочие решили взять фабрику в свои руки, о чем считаем долгом довести до вашего сведения, ибо вы должны знать, что делают рабочие по районам.

Просим узнать ваше мнение о нашем поступке»[168].

Саботаж крупных предприятий и спекуляция продукцией, заготовленной для обороны, начались еще до Февральской революции. Царское правительство справиться не могло — «теневые» тресты организовали систему сбыта в масштабах страны, внедрили своих агентов на заводы и в государственные учреждения. С весны 1918 г. ВСНХ в случае, если не удавалось договориться с предпринимателями о продолжении производства и поставках продукции, ставил вопрос о национализации. Невыплата зарплаты рабочим за один месяц уже была основанием для постановки вопроса о национализации, а случаи невыплаты за два месяца подряд считались чрезвычайными.

Первыми национализированными отраслями были сахарная промышленность (май 1918 г.) и нефтяная (июнь). Это было связано с почти полной остановкой нефтепромыслов и бурения, брошенных предпринимателями, а также с катастрофическим состоянием сахарной промышленности из-за оккупации Украины немецкими войсками.

Был выбран умеренный вариант, и в основу политики ВСНХ была положена концепция «госкапитализма», готовились переговоры с промышленными магнатами о создании крупных трестов с половиной капитала. Это вызвало резкую критику «слева» как отступление от социализма. Критиковали и левые эсеры с меньшевиками, хотя до этого обвиняли большевиков в преждевременности социалистической революции. Спор о месте государства в организации промышленности перерос в одну из самых острых дискуссий в партии[169].

Ленин стремился избежать «обвальной» национализации и остаться в рамках государственного капитализма, чтобы не допустить развала производства. Выступая в апреле 1918 г., Ленин сказал: «Всякой рабочей делегации, с которой мне приходилось иметь дело, когда она приходила ко мне и жаловалась на то, что фабрика останавливается, я говорил: вам угодно, чтобы ваша фабрика была конфискована? Хорошо, у нас бланки декретов готовы, мы подпишем в одну минуту. Но вы скажите: вы сумели производство взять в свои руки и вы подсчитали, что вы производите, вы знаете связь вашего производства с русским и международным рынком? И тут оказывается, что этому они еще не научились, а в большевистских книжках про это еще не написано, да и в меньшевистских книжках ничего не сказано»[170].

Ленин требовал налаживать производство, контроль и дисциплину, требовал от рабочих технологического подчинения «буржуазным специалистам». Но этот умеренный вариант не прошел. На него не пошли капиталисты, и с ним не согласились рабочие. Если не удавалось договориться с предпринимателями о продолжении производства и поставках продукции, фабзавком ставил вопрос о национализации. Невыплата зарплаты рабочим за один месяц уже была основанием для начала национализации, а случаи невыплаты подряд за два месяца считались чрезвычайными нарушениями.

После Брестского мира было снято предложение о «государственном капитализме», и одновременно отвергнута идея «левых» об автономизации предприятий под рабочим контролем. Был взят курс на планомерную и полную национализацию. Против этого «левые» выдвинули аргумент: при национализации «ключи от производства остаются в руках капиталистов» (в форме специалистов), а рабочие массы отстраняются от управления. В ответ на это было указано, что восстановление производства стало такой жизненной необходимостью, что ради него надо жертвовать теорией. СНК принял решение о национализации всех важных отраслей промышленности, о чем и был издан декрет.

Декрет постановил, что пока ВСНХ не наладит управление производством, национализированные предприятия передаются в безвозмездное арендное пользование прежним владельцам, которые по-прежнему финансируют производство и извлекают из него доход. Вскоре, однако, гражданская война заставила установить реальный контроль над промышленностью.

Чрезвычайной была задача освободить народное хозяйство России от зависимости западного периферийного капитализма. С этой задачей не справилась монархия, а Временному правительству было не до этого. Эту проблему разрабатывал Ленин в книге «Империализм как высшая стадия капитализма». В начале ХХ века повторить путь Запада уже было невозможно, и реальной альтернативой было совершить национальную революцию и закрыть свое хозяйство от господства западного капитала.

И.В. Сталин заявил в 1924 г.: «Мы должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна не превратилась в придаток мировой капиталистической системы, чтобы она не была включена в общую систему капиталистического развития как ее подсобное предприятие. Чтобы наше хозяйство развивалось не как подсобное предприятие мировой капиталистической системы, а как самостоятельная экономическая единица, опирающаяся, главным образом, на внутренний рынок, опирающаяся на смычку нашей индустрии с крестьянским хозяйством нашей страны».

Мы говорили о срочных решениях, которые были приняты после октября 1917 г. – до середины 1918 г. Эти решения были приняты исходя из здравого смысла и реальной структуры массового сознания трудящихся как социальной базы революции, несмотря на критику некоторых групп в РКП(б). Далее был чрезвычайный период Гражданской войны, когда приоритетным критерием при разработке решений было выживание страны и населения. Это особый срез проекта и метода мышления и действия Советской власти и общества, его обсудим позже. Но важно учесть представления о будущем типа народного хозяйства, которые излагал Ленин в предреволюционный период. Они шли по иной траектории, чем политэкономия Адама Смита и Маркса. Это важное расхождение и важный элемент образа будущего.

Хотя в качестве идеологии большевики приняли марксизм, на начальном этапе становления советской экономики стали быстро восстанавливаться традиционные («естественные», по выражению М. Вебера) взгляды на хозяйство и производственные отношения. Ленин после 1907 г. также сдвигался к установкам экономии – в смысле, который придавал этому термину еще Аристотель. Он разделял хозяйство на два типа – экономию, что означает «ведение дома» (экоса), и хрематистику, нацеленную на получение дохода (их различают также как натуральное хозяйство и рыночную экономику)[171]. В традиционном обществе царской России хрематистика не могла занять господствующего положения.

Из истории и опыта было известно, что совместная хозяйственная деятельность людей может быть организована без купли-продажи товаров и обмена стоимостями – эти институты вообще возникли очень недавно. Существуют разные способы предоставления друг другу и материальных ценностей, и труда (дарение, услуга, предоставление в пользование, совместная работа, прямой продуктообмен, повинность и т.д.). Существуют и типы хозяйства, причем весьма сложно организованного, при которых ценности и усилия складываются, а не обмениваются – так, что все участники пользуются созданным сообща целым.

К такому типу относится, например, семейное хозяйство. Этот тип хозяйства экономически эффективен (при достижении определенного класса целей) – замена его рыночными отношениями невозможна, т.к. оказывается, что ни у одного члена семьи не хватило бы денег расплатиться по рыночным ценам с другими членами семьи за их вклад.

В статьях Ленина хозяйство представлено в его материальной фактуре. Здесь нет понятий хрематистики и теории стоимости. Это принципиальное отличие можно понять, внимательно читая Маркса – вместе с примечаниями, в которых он для контраста описывал «нерыночное» докапиталистическое хозяйство.

Маркс объяснял отличие капиталистического хозяйства от некапиталистического. Он показывает особенность некапиталистического хозяйства в отношении использования техники: «Единственной руководящей точкой зрения здесь является сбережение труда для самого работника, а не сбережение цены труда». Для примера Маркс приводит стихотворение римского поэта, современника Цицерона, посвященное изобретению водяных мельниц[172]. Поэт радостно обращается к работницам:

Дайте рукам отдохнуть, мукомолки; спокойно дремлите,

Хоть бы про близкий рассвет громко петух голосил:

Нимфам пучины речной ваш труд поручила Деметра;

Как зарезвились они, обод крутя колеса!

Видите? Ось завертелась, а оси крученые спицы

С рокотом кружат глухим тяжесть двух пар жерновов.

Снова нам век наступил золотой: без труда и усилий

Начали снова вкушать дар мы Деметры святой.

В «Капитале» Маркс показывает, что в условиях капитализма введение машин приводит к интенсификации труда и стремлению хозяина удлинить рабочий день, и что противодействие этому оказывает лишь сопротивление рабочих. Адам Смит видел смысл разделения труда лишь в том, чтобы рабочий производил больше продукта – ему и в голову не приходило, что улучшение техники и организации может быть использовано для сокращения рабочего дня при том же количестве продукта.

А вот как Ленин в статье «Одна из великих побед техники» излагает выгоды способа подземной газификации угля, почти словами поэта поэта из Тесалоники: «При социализме применение способа Рамсея, “освобождая” труд миллионов горнорабочих, позволит сразу сократить для всех рабочий день с 8 часов, к примеру, до 7, а то и меньше. “Электрификация” всех фабрик и железных дорог сделает условия труда более гигиеничными, избавит миллионы рабочих от дыма, пыли и грязи, ускорит превращение грязных отвратительных мастерских в чистые, светлые, достойные человека лаборатории. Электрическое освещение и электрическое отопление каждого дома избавят миллионы “домашних рабынь” от необходимости убивать три четверти жизни в смрадной кухне»[173].

Мальтус, заведующий кафедpы политэкономии (пеpвой в миpе), сформулировал постулат западного капитализма: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться, и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».

После революции 1905 г. значительная часть российской элиты (включая либералов) приняли этот постулат, и это было замечено. Русская культура была очень чувствительна к этой проблеме. Она даже сумела очистить дарвинизм от его мальтузианской компоненты. Концепцию «немальтузианского» дарвинизма П.А. Кропоткин изложил в книге «Взаимная помощь: фактор эволюции» (1902 г., Лондон). Вот его вывод: «Взаимопомощь, справедливость, мораль — таковы последовательные этапы, которые мы наблюдаем при изучении мира животных и человека. Они составляют органическую необходимость, которая содержит в самой себе свое оправдание и подтверждается всем тем, что мы видим в животном мире... Чувства взаимопомощи, справедливости и нравственности глубоко укоренены в человеке всей силой инстинктов. Первейший из этих инстинктов — инстинкт Взаимопомощи — является наиболее сильным».

Кропоткин оформил обыденный устой массового сознания большинства населения России. Поэтому и не был принят проект Февральской революции и начали строить советское хозяйство в основном не по типу рынка, а по типу семьи – не на основе купли-продажи ресурсов, а на основе их сложения. Это позволяло вовлекать в хозяйство «бросовые» и «дремлющие» ресурсы, давало большую экономию на трансакциях и порождало хозяйственную мотивацию иного, нежели на рынке, типа. Сложение ресурсов в «семье», расширенной до масштабов страны, требовало государственного планирования и особого органа управления.

Именно тип народного хозяйства в огромной степени предопределяет социальные формы всего жизнеустройства. С началом НЭП в советской экономике вводилось плановое начало.

Надо учесть факт, который не попал в учебники: потребность в крупномасштабном народнохозяйственном планировании в России еще до революции осознавалась и монархическим государством, и промышленниками. В 1907 г. Министерство путей сообщения составило первый пятилетний план строительства и развития железных дорог. Деловые круги «горячо приветствовали этот почин». В 1909-1912 гг. работала Междуведомственная комиссия для составления плана работ по улучшению и развитию водных путей сообщения Российской Империи. Теперь она применяла при разработке плановых документов широкий комплексный подход. В качестве главного критерия Комиссия приняла «внутренние потребности государства». Была разработана программа на 1911-1915 гг., а затем пятилетний план капитальных работ на 1912-1916 гг. [58]. Реализация этих «первых пятилеток» была отложена из-за I Мировой войны, но главное, большие препятствия мешали отношения собственности.

После Октябрьской революции возможности для планирования были резко расширены. Еще в годы гражданской войны была начата разработка перспективного плана электрификации России. В декабре 1920 г. план ГОЭЛРО был одобрен VIII Всероссийским съездом Советов и через год утвержден IX Всероссийским съездом Советов. Это был первый перспективный план развития народного хозяйства, который получил практическое воплощение. В 1921 г. была создана Государственная плановая комиссия (Госплан).

Этот проект в конце ХХ века забуксовал и был деформирован. Влиятельная часть населения России опять взяла на вооружение мальтузианство. Но это уже другая история, драматическая и с неизвестным исходом.

Советская власть в октябре унаследовала катастрофическое состояние жизнеобеспечения городского населения и части сельского. Когда в 1915 г. был нарушен нормальный товарооборот и, несмотря на высокий урожай, «хлеб не пошел на рынок», были установлены твердые цены и начались реквизиции. 23 сентября 1916 г. царское правительство объявило продразверстку. Объявленная на 1917 г. царским правительством продразверстка провалилась из-за распада системы управления. Временное правительство, будучи по своей философии буржуазным, также вводит хлебную монополию — и также не может провести ее в жизнь из-за беспомощности его аппарата.

Придя к власти именно в катастрофических условиях, большевики повели дело исходя из реальности. Обеспечить минимальное снабжение города через рынок при быстрой инфляции, разрухе в промышленности и отсутствии товарных запасов было невозможно. Реально покупать хлеб на свободном рынке рабочие не могли. Были нужны чрезвычайные меры. Эта программа была очень важным этапом в экономической и социальной политике Советского государства. Поскольку она пришлась на этап становления государства, она оказала большое влияние на последующие этапы.

Термин военный коммунизм многих вводит в заблуждение, он не имеет отношения к коммунизму или социализму. Смысл его – существование как в общине воинов, жизнь без производства и без торговли. Главные признаки военного коммунизма — перенос центра тяжести экономической политики с производства на распределение. Это происходит, когда спад производства достигает такого критического уровня, что главным для выживания общества становится распределение того, что имеется в наличии. Поскольку жизненные ресурсы при этом пополняются в малой степени, возникает их резкая нехватка, и при распределении через свободный рынок их цены подскочили бы так высоко, что самые необходимые для жизни продукты стали бы недоступны для большой части населения. Поэтому вводится нерыночное уравнительное распределение.

На нерыночной основе (часто с применением насилия) государство отчуждает продукты, особенно продовольствие. Резко сужается денежное обращение, продукты распределяются по карточкам — по фиксированным низким ценам или бесплатно. Наиболее изученными примерами служит военный коммунизм во время Великой Французской революции, в Германии во время Первой мировой войны, в России в 1918-1921 гг., в Великобритании во время Второй мировой войны. Тот факт, что в обществах с очень разной культурой и разными идеологиями в чрезвычайных обстоятельствах возникает очень сходный уклад с уравнительным распределением, говорит о том, что это — единственный способ пережить трудности с минимальными потерями человеческих жизней.

Анализ института военного коммунизма дал А.А. Богданов («Вопросы социализма», 1918). Он показывает, что военный коммунизм в мирное время представлен в армии, как авторитарной потребительской коммуны. А во время большой войны потребительский коммунизм распространяется из армии на все общество. Богданов произвел структурный анализ явления, взяв как чистый случай Германию. Важный вывод: структура военного коммунизма, возникнув в чрезвычайных условиях, после исчезновения породивших ее условий сама собой не распадается. Выход из военного коммунизма — особая и сложная задача. В России, писал Богданов, решить ее будет особенно непросто, поскольку в системе государства очень большую роль играют Советы солдатских депутатов, проникнутые мышлением военного коммунизма. В этом видели угрозы и царское и Временное правительства, это было одно из препятствий для реализации военного коммунизма.

Богданов показывает, что социализм не входит в число «родителей» военного коммунизма, это — порождение чрезвычайного режима, не имеющего никакой генетической связи с социализмом, но указывает на особую проблему: «Военный коммунизм есть все же коммунизм; и его резкое противоречие с обычными формами индивидуального присвоения создает ту атмосферу миража, в которой смутные прообразы социализма принимаются за его осуществление».

В России в тот момент «максималисты» считали, что военный коммунизм станет трамплином в социализм, но они были меньшинством в среде большевиков и левых эсеров.

Ход событий был таков. Декретом ВЦИК 9 мая 1918 г. была введена продовольственная диктатура. Наркому продовольствия были предоставлены чрезвычайные полномочия. Хлебная монополия была введена еще Временным правительством, но не выполнялась. Советский декрет предусматривал применение вооруженной силы в случае оказания противодействия «отбиранию хлеба». Все организации и учреждения обязаны «безоговорочно и немедленно» исполнять все распоряжения наркома по вопросам продовольствия. Крестьянам устанавливались нормы душевого потребления: 12 пудов зерна, 1 пуд крупы на год и т.д. Сверх этого весь хлеб считался излишками и подлежал отчуждению.

Наркомпрод посылал в хлебные районы рабочие продотряды. Половина добытого ими зерна поступала предприятию, сформировавшему отряд, половина передавалась Наркомпроду[174]. Эти отряды составили затем единую Продармию, которая к декабрю 1918 г. насчитывала 41 тыс. человек. Продармия была включена в состав войск внутренней охраны Республики (ВОХР). Был также издан декрет, по которому в хлебных районах 85% стоимости товаров, отпущенных кооперативам, крестьяне должны были оплачивать не деньгами, а натурой.

В июне 1918 г. были созданы комитеты бедноты (комбеды), которые, предполагалось, будут помогать продотрядам. О комбедах много писали в художественной литературе, но эта структура была неэффективной: бедноты уже оказалось гораздо меньше, чем думали, а эта новая активная группа входила в конфликты с Советами и вызывала недовольство у середняков. 2 декабря 1918 г. комбеды были распущены.

11 января 1919 г. СНК принимает декрет о продовольственной разверстке, согласно которому все количество хлеба и фуража, необходимого для удовлетворения государственных потребностей, разверстывалось между производящими хлеб губерниями и дальше — между уездами, волостями, деревнями и дворами (использовался принцип круговой поруки). Эти чрезвычайные меры дали определенные результаты. Угроза голодной смерти (но не угроза голода) в городах и в армии была устранена.

За счет прямого внерыночного распределения городское население получало от 20 до 50% потребляемого продовольствия. Остальное давал черный рынок («мешочничество»), на который власти смотрели сквозь пальцы. Рабочим было разрешено привозить в город продукты питания в количестве до полутора пудов (они стали называться «полуторапудовики»). Эта временная мера продлевалась, а потом негласно была узаконена.

Очень большое значение имел и тот факт, что Советское правительство сумело наладить сотрудничество с имевшейся в России огромной сетью потребительской кооперации и через нее организовать прямой товарообмен. Э. Карр пишет: «Результаты, достигнутые Советским правительством в его системе распределения в период военного коммунизма, объясняются почти полностью его успехом в превращении кооперативного движения в основной инструмент этой политики. Под влиянием гражданской войны ускорился процесс привязки кооперативов к советской административной машине и использования их для ликвидации недостатков этой системы».

Вообще, реальная история того периода поражает разнообразием и изобретательностью тех подходов, которые пробовали и применяли и государственные органы, и предприятия, и граждане, чтобы организовать распределение жизненно необходимых продуктов и товаров. В целом, в течение трех лет военного коммунизма удавалось поддерживать равновесие между изъятием государством хлеб у крестьян и неофициальной торговли крестьянами. Как пишет Карр, «крестьянский хлеб либо находил свой тайный путь на свободный рынок, либо силой изымался агентами правительства. Даже те крестьяне, которые сражались на стороне Советского правительства против худших из зол – «белой» реставрации, – продолжали вести борьбу за хлеб».

В 1990 г. в США вышла большая книга «Хлеб и власть в России. 1914-1921», где сравнивается продовольственную политику царского, Временного и советского правительств. Вывод: только большевики смогли создать работоспособный аппарат продовольственного снабжения и тем укрепили свою власть. Более того, продразверстка укрепила авторитет большевиков и среди крестьян. Автор пишет: крестьяне «поняли, что восстановление государства — это главное, что необходимо для прекращения смутного времени, и что большевики — это единственный серьезный претендент на суверенную власть».

 Особый фронт революции – борьба против «молекулярного» антигосударственного и асоциального движения. Поворот населения к массовой поддержке красных во многом произошел потому, что они, в отличие от «Февраля», показали себя силой, способной не то чтобы победить это движение, а «овладеть» им, придать его хаотической разрушительной силе направление, «ввести в берега». Партия большевиков уже в своей философии резко отличалась от других партий тем, что она открыто и даже жестоко подавляла «гунна» (это понятие тоже использовал Блок, подчеркивая его отличие от скифов, более мягкой квалификации). По выражению Пришвина, только большевики не потакали скифам и гуннам, были «властью не от мира сего». Будучи теснее связаны с народными массами, они не нуждались в том, чтобы заискивать перед ними. Когда в Феврале рухнул старый порядок и тонкий «модернизированный» слой столкнулся лицом к лицу с народом, это вызвало настоящее потрясение — и многие возненавидели свой народ и свою страну.

Пришвин писал в дневнике о различии смыслов отношения власти и обществом: революция на основе смирения или революция как трагическая борьба. Вот как видел дело Пришвин в начале 1918 г. (13 декабря): либеральная интеллигенция Февраля полагала вместо диалога на равных и поиска общественного договора навязать трудящимся идеологию смирения, но время для этого уже ушло. Он писал: «Кадеты-европейцы, разные народники и потомки славянофилов... хотят подойти к народу и даже слиться с ним... В то же время в народе зреет нарыв. Интеллигенция, бунтуя против царя, имеет готовый идеал жизни для народа, в сущности, христианский идеал смирения и всепрощения. Революционер из народа (большевик) молится и живет одною молитвой: “Помоги мне все понять, ничего не забыть и не простить!” Идеал такого человека движение, сдвиг, возмездие».

Овладеть этим главным потоком революции – народным бунтом, со всеми его великими и страшными сторонами – оказалось на первом этапе для большевиков самой важной и самой трудной задачей. Решение этой противоречивой задачи было в том, чтобы договориться о главном, поддержать выбранную огромным большинством траекторию. Для такого поворота набирающей силу революции нужно было понимание именно чаяний народа, а не только его «расхожих суждений». А это понимание встречается у политиков чрезвычайно редко.

В целом, установка на быстрое восстановление государственности, хотя поначалу она и создала очаги рабочих восстаний («гражданской войны среди своих»), была эффективной. Постепенно, но сопротивление строительству советского государства в целом ослабевало.

Советская власть уже на первом этапе успешно выполнила едва ли не главную задачу государства – задачу целеполагания, собирания общества на основе понятной цели и консолидирующего проекта. Г. Уэллс признал, что партия Ленина «была единственной организацией, которая давала людям единую установку, единый план действий, чувство взаимного доверия… Это было единственно возможное в России идейно сплоченное правительство»[175].

Развал государства как силы, охраняющей право и порядок, выпустил на волю демона «молекулярной войны» – взаимоистребления банд, групп, соседских дворов без всякой связи с каким-то политическим проектом (но иногда с использованием какого-то знамени как прикрытия, как это бывало, например, у «зеленых»). Этот хаос уже был для массы людей нетерпим.

Не только Временное правительство, но и правительства Белого движения откладывали обустройство жизни населения на будущее, когда будет капитализм и парламентская республика. Антисоветский историк М.В. Назаров говорит: «При всем уважении к героизму белых воинов следует признать, что политика их правительств была в основном лишь реакцией Февраля на Октябрь – что и привело их к поражению так же, как незадолго до того уже потерпел поражение сам Февраль»[176].

В 1991 году был издан альманах «Русское прошлое» с документами революции и Белого движения. В своей рецензии на него историк В. Старцев пишет: «Как собирались “обустроить Россию” в случае своей победы белые? Поскольку у нас об этом толком не знает никто, познакомиться с квалифицированным резюме речей глав белых армий и их программных установок очень полезно. Его подготовил американский ученый Н.П. Полторацкий. Характерно, что, как ни старался он вычленить программу из приказов и речей Деникина, кроме фраз “За свободу и Россию” не обнаружилось ничего»[177].

«Молекулярная» асоциальная деятельность была причиной гибели массы людей. Расхожие суждения вошли в конфликт с чаяниями. Пришвин записал 2 июля 1918 г.: «Есть у меня состояние подавленности оттого, что невежество народных масс стало действенным». Невежество было велико и раньше, но до Февраля оно было сковано государственной властью — оно не было действенным. Его раскрепостило и сделало активным и даже агрессивным именно Временное правительство. Его сразу после Октября начало загонять в подчиненное положение Советское государство. Иногда изгонять «гунна» пришлось действительно жестокими методами. Но через 20 лет война показала, что эта жестокость была спасительной.

Эта проблема как-то игнорируется в социологии, как будто есть общности «гуннов» и общности тех, кто неукоснительно соблюдают нормы институтов. В действительности в каждом притаился маленький или большой «гунн». Во время смуты институты распадаются, и в каждом просыпается его «гунн», но в то же время люди стараются создать какие-то институты-времянки и ищут политическую силу, которая бы укрепила и защитила институты, чтобы жизнь вошла в норму. Пришвин 14 декабря 1918 г. написал состояние того момента так: «Анализировать каждую отдельную личность, и дела настоящего времени получаются дрянь, а в то же время чувствуешь, что под всем этим шевелится совесть народа». Именно это — дело совести народной, видели очень многие. Но чтобы жизнь вернулась в норму, требовалась государственная власть, хотя бы в фазе становления.

Состояние деревни без власти и общины летом 1917 г. выглядит у Пришвина так (7 августа): «Собственность — это кол, вокруг которого гоняют привязанного к нему человека до тех пор, пока он не научится заботиться о вещах мира сего, как о себе самом, потому что завет собственности: люби вещи материальные как самого себя. Эта заповедь о вещах сохраняется равно для мира буржуазного и мира социалистического.

У меня есть прошлогодняя лесная вырубка, всего восемь десятин, она расположена на овраге и служит защитой местности от размывания. При обезлесье и овражистости она есть ценность не только моя, но и общественная. Около ста лет мои предки содержали на ней караульщика, и обыкновенный овраг, каких много вокруг, давал хороший доход. Весной наш комитет объявил этот лесок собственностью государственной, и сейчас же из леса потащили сложенные в нем дрова. Когда эти дрова были растащены, бабы стали ходить туда за травой, потом стали траву в лесу косить и скашивать вместе с травой молодые деревца, потом пустили табуны, и молодое все было исковеркано, искусано. Я целое лето боролся с этим, кланялся сходу, просил пожилых мужиков и ничего сделать не мог: все потравили.

Охраняя поросль, я всегда говорил, что эта поросль пусть не моя, я охраняю вашу собственную поросль, но слова эти были на ветер, потому что эти люди, не воспитанные чувством личной собственности, не могли охранять собственность общественную.

В отдельности каждый из них все хорошо понимает и отвечает, что нельзя ничего сделать там, где сорок хозяев.

И все признают, что так быть не может и нужна какая-нибудь власть:

— Друзья товарищи! Власть находится в нас самих.

— Стало быть, — говорят, — не находится».

Пришвин, как помещик, жил в деревне, пахал свою трудовую долю земли (16 десятин), а как функционер Комитета бывшей Госдумы и структур Временного правительства, участвовал в работе Советов и земельных комитетов, а также в совещаниях в столицах. Проблем распада старых институтов и становление новых институтов, отход от норм (аномия), что все это Пришвин наблюдал в течение трех лет, его глубоко волновало. Он оставил в дневниках описания множества разных эпизодов этого явления, фактов и его суждений. Совокупность этих коротких записок показывает глубокое расхождение философии и практики буржуазно-либеральной власти Февраля и советской власти после Октября.

Приведем несколько записей. Пришвин, энтузиаст Февральской революции, пишет в дневнике 12 декабря 1918 г. «Самое тяжкое в деревне для интеллигентного человека, что каким бы ни был он врагом большевиков – все-таки они ему в деревне самые близкие люди… В четверг задумал устроить беседу и пустил всех: ничего не вышло, втяпились мальчишки-хулиганы... Мальчишки разворовали литературу, украли заметки из книжек школы, а когда я выгнал их, то обломками шкафа забаррикадировали снаружи дверь и с криками “Гарнизуйтесь, гарнизуйтесь!” пошли по улице. Вся беда произошла, потому что товарищи коммунисты не пришли, при них бы мальчишки не пикнули».

Уже в разгар Гражданской войны Пришвин записал 18 января 1919 г. о том, как от инея обвисли провода и какая символическая картина возникла в его сознании: «Телеграфно-телефонная проволока дугами в разных местах опустилась до земли, потом обрывалась и падала на дорогу, а скифы наши скатывали ее в крендели и развозили к себе по избушкам. Так во всём уезде у нас погибла телефонно-телеграфная сеть, и, когда остались только столбы, и то в иных местах покривленные, в газете было объявлено, что за украденную проволоку будет какое-то страшное наказание, вроде как “десять лет расстрелу”… Ораторы еще говорили “Граждане!” и призывали к коммунальному строительству государства, а скифы скатывали в клубочки оборванную инеем и бурей телеграфную проволоку и уносили ее домой по избушкам».

Наблюдая во время революции и гражданской войны за людьми в деревне и маленьких городах, Пришвин много думал над тем, какие социальные типы являются противниками коммунистов. В своих дневниках он описывает эти типы в разных вариациях, глядя на них под разными углами. Вот одна из его записей о митинге, 20 января 1919 г.:

«После речи о счастье будущего в коммуне крики толпы:

– Хлеба, сала, закона!

И возражение оратора:

– Товарищи, это не к шубе рукава. Товарищи, все мы дети кособоких лачуг, все мы соединимся.

– Соли, керосину, долой холодный амбар!

– Товарищи, все это не к шубе рукава!

Власть – это стальная проволока, провод необходимости, из оборванного провода необходимости вылетают искры свободы, дикий свет этих искр зловещим пламенем осветил тьму, и так будет, пока ток не будет заключен.

Тогда вышел какой-то разноглазый Фомкин брат и начал с своей “точки зрения”: он дикий анархист, ворует лес, разрушает усадьбы – “змеиные гнезда” и что ему надо жить – аргумент против коммуны. Эта чернь косоглазая преступная уже отмахнулась от коммуны... Их существование, как подтверждение монархии, их может удовлетворить только бесспорная власть, которая насядет так, что и пикнуть невозможно, они оборванные концы провода необходимости (власти) с вылетающими искрами свободы, дикий свет этих искр освещает тьму, пока ток не будет замкнут и сила заключения не двинет винт фабрики, поезда, машины... Три класса: шалыган, маленький человек, буржуй – все против коммуны».

Период реабилитации всего разнообразного населения стал НЭП – новая экономическая политика.

Период НЭПа был едва ли не самым трудным и опасным для Советского государства. Оно лишилось важных факторов — сплачивающих людей бедствий войны и уравнительного разделения тягот («военный коммунизм»). Во время Гражданской войне крестьяне подчинялись продразверстке под страхом «белой» реставрации и потери земли. Эта угроза миновала, начались вспышки крестьянских мятежей. Промышленное производство катастрофически упало, товаров для государственной торговли не было, крестьяне отказывались поставлять хлеб в города. Началось «отступление» с возрождением буржуазии и новым социальным расслоением. Возник риск конфликта между городом и деревней.

Большие риски создавала инерция военного коммунизма, продолжить который было невозможно. Выше уже было сказано, что программы, возникнувшие в чрезвычайных условиях, после исчезновения породивших ее условий сами собой не распадаются – демобилизация населения, которое стало «воинской общиной», всегда бывает сложной и болезненной операцией[178].

Политическое решение о переходе к НЭПу вырабатывалось по типу научной программы. Двум авторитетным экономистам-аграрникам России, Л.Н. Литошенко и А.В. Чаянову, было поручено подготовить два альтернативных программных доклада. Литошенко рассмотрел возможности продолжения, в новых условиях, «реформы Столыпина» – создания фермерства с крупными земельными участками и наемным трудом. Чаянов исходил из развития трудовых крестьянских хозяйств без наемного труда с их постепенной кооперацией. Доклады обсуждались в июне 1920 г. на комиссии ГОЭЛРО (прообразе планового органа) и в Наркомате земледелия. В основу НЭПа была положена концепция Чаянова. Речь шла именно о новой политике, выработанной на новом уровне понимания происходящих в стране процессов и на основе знания, данного Гражданской войной.

Отмена чрезвычайных мер сразу была использована буржуазными слоями и кулаками на селе. Обладая материальными средствами, грамотой и навыками организации, они доминировали в Советах и кооперации. Восстановление рынка создало много противоречий, которые ударили по трудящимся. Это создавало основу для острых дискуссий в партии, доходящих до раскола. Развал партии как объединяющего механизма всей политической системы означал бы крах государства.

15 марта 1921 года Ленин на Х съезде РКП(б) сделал доклад «О замене разверстки натуральным налогом», его суть «состоит в отношении рабочего класса к крестьянству». Их союз в Октябре и даже в Гражданской войне были понятен и их главные интересы совмещались. Теперь требовался новый общественный договор и новая основа для союза. Ленин высказался жестко: «Мы должны сказать крестьянам: “Хотите вы назад идти, хотите вы реставрировать частную собственность и свободную торговлю целиком… Рассчитывайте и давайте рассчитывать вместе”».

А делегатам съезда он сказал: «Социалистическая революция в такой стране [России] может иметь окончательный успех лишь при двух условиях. Во-первых, при условии поддержки ее своевременно социалистической революцией в одной или нескольких передовых странах. Как вы знаете, для этого условия мы очень много сделали по сравнению с прежним, но далеко недостаточно, чтобы это стало действительностью.

Другое условие, это – соглашение между осуществляющим свою диктатуру или держащим в своих руках государственную власть пролетариатом и большинством крестьянского населения… Ставить вопросы прямиком, мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий.

Мы знаем, что только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России, пока не наступила революция в других странах…

Как ни трудно наше положение в смысле ресурсов, а задача удовлетворить среднее крестьянство – должна быть разрешена»[179].

21 марта 1921 года ВЦИК издал декрет «О замене продовольственной и сырьевой разверстки натуральным налогом». Размеры налога были почти в два раза меньше продразверстки — 240 млн. пудов зерновых вместо 423 млн. по разверстке 1920 г., из которых реально было собрано около 300 млн.; еще предполагалось получить около 160 млн. пудов через торговлю. Крестьянин мог свободно распоряжаться оставшимся после сдачи налога урожаем. Декрет был опубликован до начала посевных работ, что побуждало крестьян увеличивать посевы.

Первый год НЭПа сопровождался катастрофической засухой (из 38 млн. десятин, засеянных в европейской России, урожай погиб полностью на 14 млн., так что продналога было собрано лишь 150 млн. пудов). Была проведена эвакуация 100 тыс. жителей из пораженных районов в Сибирь, масса людей (около 1,3 млн. человек) шла самостоятельно на Украину и в Сибирь. Крестьян из голодающих губерний освободили от натурального налога, всего этого налога было собрана только половина общего сбора 1920-21 гг. Официальная цифра пострадавших от голода составляла 22 млн. человек. Из-за границы была получена помощь в размере 1,6 млн. пудов зерна (в основном из США) и 780 тыс. пудов другого продовольствия. Сельскохозяйственные работы 1922 г. были объявлены государственным и общепартийным делом.

В марте 1922 г. продналог был сокращен до 10% общего производства. Урожай 1922 г. достиг 75% от уровня 1913 г. – это облегчило ситуацию и было переломным моментом. Был принят закон «от рудовом землепользовании»: одинаково законными были артель, община, владения в виде хуторов, а также комбинации этих форм. Реально «подпольно существовала аренда».

В ноябре 1922 г. на IV конгрессе Коминтерна Ленин сказал: «Крестьянские восстания, которые раньше, до 1921 года, так сказать, представляли общее явление в России, почти совершенно исчезли. Крестьянство довольно своим настоящим положением… [Оно] находится теперь в таком состоянии, что нам не приходится опасаться с его стороны какого-нибудь движения против нас… Крестьянство может быть недовольно той или другой стороной работы нашей власти, и оно может жаловаться на это, … но какое бы то ни было серьезное недовольство нами со стороны всего крестьянства, во всяком случае, совершенно исключено. Это достигнуто в течение одного года»[180].

Однако недовольство вызревало в партии. Во многих местах партийные ячейки указывали, что НЭП поощряет кулака за счет бедных крестьян. Ленин в докладе на Х съезде ответил: «Не надо закрывать глаза на то, что замена разверстки налогом означает, что кулачество из данного строя будет вырастать еще больше, чем до сих пор. Оно будет вырастать там, где оно раньше вырастать не могло».

Но ситуации в разных регионах были разными, и не всегда можно было определить критический порог, за которым НЭП действительно поощрял кулака, оставляя бедняков и даже рабочих без средств существования. Быстро произвести тонкую настройку было невозможно, – не хватало кадров и времени. Например, тяжелое положение сложилось в топливной промышленности. К моменту введения НЭПа рабочие на трудных работах, получавшие пайки высшей категории, потребляли всего лишь 1200-1900 вместо 3000 калорий – необходимого минимума для такого труда (например, шахтеры Донбасса). В марте 1921 г. шахты перевели на хозрасчет, добытый уголь теперь продавали на рынке (кроме обязательных поставок для железных дорог). А закупки угля частниками начинались в начале осени – шахтеров увольняли из-за отсутствия наличных денег. Рабочие лишились и зарплаты, и государственных поставок продовольствия. На шахтах начался голод, были случаи голодной смерти, и внерыночные поставки продовольствия шахтерам были возобновлены. Но это Донбасс, а во множестве уездов и волостей в глубинке коррекции в разделении тягот дошли лишь в 1922 г.

Здесь требуется небольшое отступление, чтобы прояснить сложность перехода от военного коммунизма к НЭПу – отмены продразверстки (т.е. пайков для рабочих) и замены ее налогом торговлей (для крестьян). Это типичный конфликт ценностей. В сфере общественных отношений это фундаментальная проблема, которую в социальной и политической философии пытаются разрешить с трудов Аристотеля.

Во время наших революций заниматься этой проблемой не было времени ни у интеллигенции, ни у политиков. Наверное, кто-то слышал о том, что во время Великой Французской революции конфликт между ценностями свободы и равенства разрешили посредством закона, определив: равенство – в праве, а не в факте. Тех, кто требовал равенства факта, послали на гильотину. Дискуссии в РКП(б) в философию Аристотеля и Руссо не погружались. А в 1921 г. разрешение конфликта ценностей пайка и торговли определяло судьбу проекта Октябрьской революции и советского строя.

Но сейчас надо к фактам Октябрьской революции приложить схему конфликта ценностей. Будет проще представить политическую и социальную проблему перехода к НЭПу. Государство должно следовать определенным нравственным принципам и в то же время оно должно быть эффективно в управлении, в решении задач, которые на него возлагаются. Для народа важно, чтобы руководство выполняло обе эти функции. Бывают нравственные правители, которые ничего не могут сделать и доводят страну и народ до катастрофы. В истории каждого государства есть моменты, когда правители ради эффективности на какое-то время идут против той нравственности, которую они исповедуют.

Сложность конфликта ценностей при осмыслении вариантов решений состоит в том, что приходится искать приемлемый баланс между несоизмеримыми ценностями. Поэтому возникают ситуации, в которых «не существует пристойного, честного и адекватного решения», и это не зависит от воли или наклонностей человека, принимающего решение. Очень часто даже в рамках одной культуры несоизмеримость ценностей двух субкультур (социальных групп) принимает характер антагонизма, так что нет возможности договориться и прийти к согласию. Возникают даже гражданские войны на уничтожение носителей иных ценностей. В случае ситуации перехода к НЭПу возник конфликт двух социальных групп и, можно сказать, двух субкультур.

Английский философ Дж. Грей пишет: «Рационалистическая и универсалистская традиция либеральной политической философии, как и остальная часть проекта Просвещения, села на мель, столкнувшись с рифами плюрализма ценностей, утверждающего, что ценности, воплощенные в различных способах жизни и человеческой идентичности, и даже в пределах одного и того же способа жизни и идентичности, могут быть рационально несоизмеримыми...

Несоизмеримость не свидетельствует о несовершенстве ни нашего миропонимания, ни мира, скорее она указывает на непоследовательность идеи совершенства… Несоизмеримыми могут стать блага, которые в принципе сочетаются друг с другом; такая ситуация означает, что эти блага не поддаются сочетанию каким-то наилучшим образом. Несоизмеримость может относиться к благам, которые в принципе не сочетаются друг с другом, или же к тем, что по своей природе не могут быть реализованы одновременно, в таком случае следует сделать вывод, что не существует их “правильной” иерархии.

Как бы то ни было, она означает ограничение рационального выбора и возможность радикального выбора — выбора, который не основан и не может быть основанным на разуме, но состоит в принятии решения или обязательства, не имеющего обоснования. В наибольшей мере понятие несоизмеримости применимо к благам, в принципе несовместимым друг с другом. Такая несоизмеримость может иметь место, если — в противоположность учению Аристотеля о гармонии добродетелей — одно благо или достоинство вытесняет другое»[181].

Эту проблему не удалось удовлетворительно решить ни в Российской империи, ни в последний период СССР. Как определили наши философы 1990-е годы в ходе реформ в России, все хорошо знают – эту проблему просто игнорировали. Так, например, ценность свободы ставилась неизмеримо выше ценности равенства, так что возобладал социал-дарвинизм. Ценность экономической эффективности ставилась неизмеримо выше ценности социальной справедливости и безопасности. Социальная справедливость как ограничение для социальной инженерии была отброшена, но вместе с этим рухнула и экономическая эффективность.

Дж. Грей писал, что политические доводы зависят от обстоятельств, они не могут быть доказанными, как теорема: «Политические рассуждения являются формой практического умозаключения, и ни один шаг в них логически не следует из другого; намеки на это можно найти еще у Аристотеля. Политическое мышление обращается к концепции политической жизни как к сфере практических рассуждений, чья цель (telos) — это образ жизни (modus vivendi), а также к освященной авторитетом Гоббса концепции политики, понимаемой как сфера стремления к гражданскому миру, а не к истине».

В нашем конкретном случае конфликт ценностей союзных общностей (сельских и промышленных рабочих и крестьян) активизировал сложную и тяжелую угрозу – красный бандитизм. Здесь коротко укажем на него, а подробнее обсудим ниже. НЭП натолкнулся в Сибири на сопротивление со стороны значительной части населения, которая являлась опорой Советской власти: сельских коммунистов, чоновцев, сотрудников милиции и ВЧК, бедноты.

В отчете Бийского горкома РКП(б) в апреле 1921 г. говорится: «Не отвыкшие еще от партизанских методов борьбы и работы сибирские коммунисты, на которых поднималась вся глухая ненависть кулаков по поводу проведенной разверстки, никак не могут освоиться со взятым в настоящее время курсом нашей партии на середняка и хозяйственного крестьянина. Они не могут понять того, что сейчас необходимо оказывать содействие в хозяйственном отношении тому кулаку, с которым они враждовали всю зиму, и у них еще больше разгорается злоба, и они еще с большим рвением принимаются за реквизиции и конфискации. Местами наблюдается явление, которое можно назвать коммунистическим бандитизмом».

Это широкое явление здесь связано с НЭПом. Комиссия Сиббюро представила пленуму ЦК РКП(б) доклад об этой проблеме, где сказано: «С весны 1921 года в красный бандитизм начала вливаться новая струя недовольства политикой Советской власти, имеющая гораздо более глубокие политические и экономические основы. Тот слой деревенского населения, из которого вербуются красные бандиты, это либо беднота, либо элементы, разоренные Колчаком и отброшенные в ряды бедноты. До весны 1921 г. они экономически поддерживались государством и жили за счет внутреннего перераспределения излишков продовольствия, остающихся после разверстки; вместе с тем они были опорой Советской власти в деревне.

С отменой разверстки они утратили экономический базис, почувствовали себя столь же обездоленными, как были при Колчаке, и почуяли, что новый курс неизбежно ведет к усилению враждебных им элементов и понижает их собственное влияние. Эти обстоятельства все более делают их из просто недовольных – резко политически враждебными Советской власти. Нового курса они не приемлют. На этой стадии красный бандитизм начинает принимать уже другие формы: вместо самочинной расправы с контрреволюционерами те же группы начинают активно срывать новую продполитику; продолжают производить внутреннее перераспределения, конфискуют и реквизируют те продукты, которые отдельными домохозяевами ведутся для целей товарообмена»[182]. 

Переход от военного коммунизма к НЭПу потребовал сложных решений для нахождения в разных условиях баланса между социальной справедливостью с эффективностью социальных форм. В главном самые острые проблемы удалось разрешить за два года. Советское руководство исходило из «практических политических умозаключений» (Дж. Грей), а не из теоретических истин и групповых нравственных ценностей. В этом было кардинальное различие проектов Октябрьской и Февральской революций.

 В разработке программы НЭПа найти верную меру между справедливостью и эффективностью было очень сложно. Критика «рабочей оппозиции» была понятной и опасной. Основанием для этой критики было то, что НЭП не только дал необходимую уступку крестьянству, но и стал наращивать уступки – за счет рабочего класса. Уже летом 1921 г. Горький поддержал эту критику в беседе с гостем из Франции: «Пока что рабочие являются хозяевами, но они представляют лишь крошечное меньшинство в нашей стране (в лучшем случае – несколько миллионов). Крестьяне же – это целый легион. В борьбе, которая с самого начала революции идет между двумя классами, у крестьян все шансы выйти победителями… В течение четырех лет численность городского пролетариата непрерывно сокращается… В конце концов огромная крестьянская волна поглотит все… Крестьянин станет хозяином России, поскольку он представляет массу. И это будет ужасно для нашего будущего»[183].

Действительно, промышленность обязали передать запасы готовой продукции, чтобы стимулировать деревню торговать продовольствием. Введение действующих стихийно рыночных механизмов при острой нехватке сырья, оборудования и готовой продукции приводило к тому, что любое неравновесие начинало обостряться, порождая цепную реакцию кризиса. Промышленные предприятия, переведенные на хозрасчет, столкнулись с отсутствием оборотных средств. Чтобы выплачивать рабочим зарплату, они были вынуждены срочно распродавать готовую продукцию, так что цены резко упали. 1 января 1921 г. аршин ситца стоил 4 фунта ржаной муки, а 1 мая 1,68 фунта. В мае 1922 г. хлопчатобумажная ткань продавалась по цене в два с лишним раза ниже себестоимости. Как говорили, начало НЭПа — время «диктатуры ржи и расточения нашего государственного промышленного капитала».

Малые и средние предприятия стали сдавать в аренду. В основном их арендовали кооперативы и рабочие артели, частников было намного менее половины (в основном это были прежние владельцы). В марте 1923 г. была проведена перепись предприятий. Выяснилось, что 84,5% всех промышленных рабочих были заняты на государственных предприятиях, которые давали в стоимостном выражении 92,4% продукции. На долю частных предприятий приходилось 4,9% продукции и на кооперативы — 2,7%.

Всеобщей тревогой в партии и государстве была нехватка средств для восстановления тяжелой промышленности. IV конгрессе Коминтерна Ленин сказал: «Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если мы их не найдем, то мы, как цивилизованное государство, – я уже не говорю, как социалистическое, – погибли… Сумма, которую мы до сих пор добыли, правда, едва превышает двадцать миллионов золотых рублей, но, во всяком случае, эта сумма имеется, и она предназначается только для того, чтобы поднять нашу тяжелую индустрию».

Каждая такая проблема представляла новое и неизученное явление. О них шли дискуссии и почти всегда первые подходы были экспериментами, многие методом проб и ошибок. Часто каждая проблема требовала отменять прежние решения и резолюции, изменять правовые нормы. Изучали теории и практику царского правительства, привлекали старых специалистов. Так, в 1921 г. требовалось быстро создать финансовую систему для новой и малоизученной экономики, и в начале 1922 г. в правление Госбанка был назначен бывший финансист и промышленник Кутлер, министр при Витте и после 1905 г. кадет. Он сыграл важную роль в стабилизации валюты.

Ленин с большим трудом убедил и Съезд Советов, и ХI съезд РКП(б) продолжить программу НЭПа. Уже результаты 1922 г. показали, что прогноз Ленина был верен: «реанимирующее влияние НЭПа распространилось на все области хозяйства».

В 1922 г. начали выпускать «червонцы», один был равен десяти золотых рублей. Эта устойчивая валюта вызвала большой оптимизм. Но и разные деньги, ходившие в обращении показывали, что экономика выздоравливала. По курсу 1921 г. сумма денег в обращении на 1 сентября 1921 г. была 3 500 млрд., на 1 января 1922 г. 17 500 млрд., на 1 мая 130 000 млрд., а в концу 1922 г. – почти 2 квадриллионов руб. Общий вывод был такой: хотя в перспективе НЭП неминуемо должен был породить новые стрессы и неудовольствие, эти опасения затмевались общим чувством удовлетворения ростом благосостояния (Э. Карр).

В системе права в период НЭПа начались поворот от борьбы с классовым врагом и отмена классового подхода. Сложные проблемы создали при строительстве институтов права представления о классах в сословном обществе в переходном состоянии. Важную роль в дискуссиях по юридическим вопросам занимала концепция «революционной законности», возникшая в 1921-1922 гг. Она была идеологической основой для перехода от «революционного правосознания» к нормальной правовой системе со стабильными юридическими гарантиями, без которых был невозможен НЭП.

В 1925 г. посевная площадь достигла довоенного уровня, сельское хозяйство стабилизировалась. С началом НЭПа в советской экономике вводилось плановое начало. Была начата разработка перспективного плана электрификации России (план ГОЭЛРО). В 1920 г. был одобрен VIII Всероссийским съездом Советов и через год утвержден IX Съездом. Это был первый перспективный план развития народного хозяйства, который получил практическое воплощение.

Важными особенностями проектов и практики Февральской и Октябрьской революций являются различия представлений времени и его употребления. Разительно отличались эти две системы своими типами распознания критических проблем, разработкой решений и скорости их реализации. За этим стоят важные сдвиги в общественном сознании и структуре рациональности. Эти сдвиги наше обществоведения по большей части игнорирует, и различие доктрин этих революций кажутся необъяснимыми.

Любые затверженные стереотипы подавляют рефлексию и проектирование, если в данный момент реальность так изменяется, что главным становится именно своеобразие момента. Современный экономист Л. фон Мизес предупреждал: «Склонность к гипостазированию, т.е. к приписыванию реального содержания выстроенным в уме концепциям — худший враг логического мышления». Эта склонность – следствие воздействие учений, которые вышли из детерминизма (в том числе истмат), придавшие «выстроенным в уме концепциям» звание объективных законов.

Вебер в своих трудах прилагал большие усилия, чтобы не допустить отождествления мышления и бытия. Он подчеркивал, что логическая упорядоченность теории может привнести в познание «утопический» элемент, и что историческая действительность в каждой «точке» и в каждый «момент» выступает как нечто уникальное и неповторимое, следовательно, не подчиняющееся никакому «объективному закону». Вера в то, что теория полностью адекватна действительности, затрудняет увидеть важный момент, – в который или на миг сложились благоприятные условия для шага вперед, или возникла слишком рискованная ситуация и надо перейти к обороне. Мышление в линейной парадигме такие быстрые изменения не сразу видны, и сама функция следить за ними подавлена.

Видение истории, которое воспринимается человеком через призму того или другого методологического подхода, сильно влияет на его отношение к происходящим событиям и на его поведение. Первая особенность представлений коалиции Февральской революции, уже отмеченная выше, — уверенность в том, что «объективные законы исторического развития пробьют себе дорогу через случайности». Из этого вытекает равнодушие к моменту, к его уникальности и необратимости, рассуждение в понятиях исторической формации, длительных процессов.

Основанием для такого отношения к «событиям быстротекущей жизни» является механистический детерминизм, который господствовал в мировоззрении в период марксизма ХIХ века. Он был важной частью сознания российской интеллигенции в начале ХХ века. Из этого вытекала ощущение стабильности и равновесности общественных систем. Чтобы вывести их из равновесия нужны крупные силы, «предпосылки» (классовые интересы, назревание противоречий и т.п.). Для осмысления периодов в состоянии общества, как революции, механистичное мышление не годится. В эти периоды возникает много неустойчивых равновесий — это перекрестки, «расщепление путей» (точки бифуркации). В этот момент решают не объективные законы, а малые, но вовремя совершенные воздействия. Великими революционерами становились те, кто верно определяли точки «расщепления» и направляли события по нужному коридору и в нужный момент («сегодня рано, послезавтра поздно»).

Надо сказать, что в Российской империи были выдающиеся ученые, военные, писатели и поэты, которые уже видели мир и общественные процессы в нелинейной парадигме, чувствовали динамику нестабильных структур. Таким был, например, военный министр Временного правительства генерал А.И. Верховский, который требовал срочных чрезвычайных действий, пытаясь предотвратить крах режима Февральской революции, избежать еще одного удара по кризисной России. Таким же был выдающийся военный и организатор А.А. Маниковский, начальник Главного артиллерийского управления, который управлял военным министерством после отставки Гучкова и отставки Верховского. Его сотрудник, выдающийся оружейник В.Г. Фёдоров, вспоминал, что его любимыми словами было изречение: «Промедление смерти подобно!»

А вот пример из главы 5. Вечером 24 октября Предпарламент, наконец, принял решение о передаче земли в ведение земельных комитетов, что крестьянство требовало с марта. Ночью, уже 25 октября (!), эту резолюцию отвезли в Зимний дворец, чтобы правительство ее утвердило и разослало телеграммы в провинции – чтобы начать переговоры с Советом. Но Керенский ответил, что «в посторонних советах не нуждается». Он не верил, что произойдет восстание. Один этот эпизод требует глубокого исследования – ведь Временное правительство было составлено видными интеллектуалами и опытными деятелями.

Это пример, но речь о фундаментальном принципе. Различными у Февраля и Октября были и типы мышления, и подходы к воссозданию после революции государственности России. Оба движения были революционными. Но коалиция Февраля практически отказалась принять на себя бремя власти – распознавать угрозы, принимать решение и стабилизировать положение. Правительство только вело вялую борьбу с большевиками, не разрешая критические проблемы. Это лишило его поддержки даже со стороны буржуазных слоев – хаос был страшнее большевиков.

Сейчас опубликовано множество воспоминаний лидеров Февраля, но реконструировать их программу государственного строительства невозможно! Вот «Воспоминания террориста» Б. Савинкова. Он был руководителем партии эсеров, образованным человеком, писателем – и помощником (товарищем) военного министра Керенского, военным губернатором Петрограда. Он даже считался претендентом на место диктатора. Но в его воспоминаниях нет ни объяснений сложных процессов, ни конструктивных утверждений, кроме мечты об Учредительном собрании. Но любой в тот момент задал бы вопрос: что же ты, Савинков, хочешь сказать в этом Учредительном собрании? Почему вы, эсеры, отвергли декреты Советской власти, которые явно были одобрены подавляющим большинством народа?

Это и тогда, и многим теперь трудно понять, почему социалисты-меньшевики и социалисты-революционеры отвергли то, чего желали в будущем – и начали войну. Какой тупик! Ведь через 70 лет в подобный тупик их идейные потомки попали снова (об олигархов не говорим).

На обе наши революции легла огромная ноша, о ней надо сказать. Любая революция – катастрофа, которая потрясает все жизнеустройство населения и структуру государства. Долг революционеров – как можно быстрее погасить эту катастрофу. Эта задача не просто сложная, это почти антипод революции, как встречный пал, чтобы погасить лесной или степной пожар. О том, чтобы при выходе из революции вообще не было сопротивления и не было жертв, нечего и мечтать. П.А. Сорокин, оставивший очень ценные наблюдения о социологии революции, выделяет даже особую стадию революционного процесса — «обуздание».

Мечтать о том, чтобы из революции можно было выйти без подавления какой-то части общества — утопия. Инерция революции колоссальна. Трагедия любой революции в том и состоит, что противоречия в ходе ее обостряются настолько, что обратно пути нет и согласия достигнуть очень трудно — особенно если уже пролилась кровь. У нас гражданская война кончилась, когда Россия «кровью умылась», а государство и общество занялись обузданием борцов.

Для нашей темы надо отметить, что государственное строительство у обеих революций вошло в конфликт с освобожденной энергией революционных масс и с теми неформальными институтами, которые эта энергия породила. Строго говоря, они и были инструментами революции. Например, в условиях острой разрухи и политической борьбы действия по наведению порядка вызывали в руководстве рабочих организаций столкновение с частью несогласных – особенно там, где руководителями были и левые максималисты, и правые.

Русская революция 1917 г., как революция в основном не буржуазная, а крестьянская, была неразрывно связана с бунтом, и разделить их невозможно. Февральская революция, которая смела царизм и Империю, казалась такой мощной только потому, что она взорвала плотину монархии. Ее результаты поражали, но сама она была лишь рябью на океанской волне бунта. В.В. Кожинов показывает, опираясь на наблюдения очевидцев, что лишь большевикам удалось овладеть русским бунтом: они возглавили его — и утихомирили.

Пришвин выразил это метафорами: это революция «скифов» или «горилла поднялась за правду». Стал Пришвин размышлять, из чего же она возникла, и решил: «в чистом виде появление гориллы происходит целиком из сложения товарищей и православных». Это страшные слова. Когда Ленин их поддержал в апреле 1917 г., просвещенные социал-демократы его посчитали сумасшедшим. Ведь «Вся власть Советам!» – это лозунг анархии, крестьянская утопия «Земля и Воля».

В понимании революции, которая пошла по «двум коридорам», Ленин разрабатывал сложную концепцию: общества без государства (переход «порядок-хаос») и периода построения и укрепления государства (переход «хаос-порядок»). Вспомним первый переход («порядок-хаос»): 27 февраля 1917 г. Совет Министров послал царю в Ставку (Могилев) телеграмму с просьбой о коллективной отставке и разошелся. 28 февраля многие министры, включая Председателя Совмина, были арестованы. 2 марта состоялось отречение царя и было создано Временное правительство. И сразу разрушению подверглась вся система власти, а важнейшие вопросы стали откладываться до появления Учредительного собрания. Хаос стал бы полным, если бы уже не были созданы элементы матрицы советской власти (Советы, фабзавкомы, Красная гвардия и милиция, а также ячейки партии с «попутчиками»).

Поставив в работе «Государство и революция» проблему слома старой государственной машины, Ленин после Октября знал, что «машина» государства уже катастрофически разрушена до большевиков и стране грозит катастрофа. И в проекте большевиков был сделан удивительно быстрый и принципиальный поворот – эта партия становится государственной и даже державной. По этому вопросу Ленину приходилось вести резкие споры с рядом других лидеров партии (например, с Н.И. Бухариным).

Во время революции конструктивный проект обязывает в какой-то момент начать, помимо борьбы со своими противниками, обуздание того самого социального движения, что произвело революцию. Это самый болезненный этап в любой революции, здесь – главная проба сил. Обуздать революцию может только государственная власть. Таким образом, государственное строительство, ведущееся революционной властью, сопряжено с острыми внутренними противоречиями, расколами и конфликтами – между своими. В этом состоянии требовались быстрые решения и действия, соответственные скорости изменений ситуации.

Для такого поворота к «обузданию» набирающей силу революции нужна была огромная смелость и понимание именно чаяний народа, а не его «расхожих суждений». И не только смелость, но и чувство меры — и близость к массам, совершающим ошибку.

В чем было отличие «проекта Ленина» от всех других проектов того времени, которое позволило «остановить Россию над пропастью» и утихомирить революцию? Ленин сумел не войти в конфликт с главными, непобедимыми силами России. Более того, он в сути был признан справедливым в решениях даже противниками (кадетами, меньшевиками и эсерами) – одними раньше, другими позже.

Читая сегодня Ленина со знанием тех исторических обстоятельств, которых и сам он тогда не знал, видно его отличие от вождей других политических сил в том, что он разом схватывал и чаяния главных частей народа, и их «выраженные» интересы. Беря чаяния за ориентир, за направление пути, он строил путь исходя из актуальных требований — но не подчинялся им! Он, не отрываясь от «своих» людей, вел их к цели — даже вопреки их конъюнктурным интересам и настроениям. Он мог их вести, потому что они, даже проклиная большевиков, чувствовали правду этого пути. Так, например, было во время НЭПа.

Здесь было резкое различие в проектах Февральской и Октябрьской революциях. К чему привела свобода хаоса со стороны либералов и эсеров? К тому, что вслед за сломом государственности началось «молекулярное» разрушение и растаскивание всех систем жизнеобеспечения России, и она «погрузилась во мглу».

Можно утверждать, что в столкновении с «белыми» советский проект победил именно потому, что в нем идеал справедливости был неразрывно спаян с идеалом государственности. Будучи сами близки к этой стихии, большевики не испытывали к ней уважения и трезво оценивали и ее силу, и ее слабые места. Когда надо, они ее использовали, а потом подавляли[184].

Здесь надо обсудить социокультурную проблему, к которой кардинально по-разному относились философы и политики Февраля и Октября. В Февральской революции вожди исходили из доктрины: толкнуть «дикую стихийную анархию», чтобы она свергла царя, а потом она уберется с улиц и «разумные люди устроят власть» (см. гл. 5). В Октябрьской революции уже в первом представлении ее доктрины (Апрельские тезисы) было определено: «Вся власть Советам!», земля – Божья (всему народу). Архетип «Земля и Воля!» вовсе не рассматривается как ценности «дикой стихийной анархией», только для народа требуется синтез с развитием и справедливости. К августу к этому проекту примкнуло большинство.

Хотя понятия Вебера не использовали, но реально мировоззренческой основой большинства был крестьянский общинный коммунизм. Но при этом и философы, и поэты, и руководители Октября знали, что в системе крестьянского общинного коммунизма есть компонента анархического коммунизма (Вебер иногда добавлял архаического). В условиях кризисов и бедствий анархический коммунизм трансформируется в бунт. Вариантов бунта может быть много. Был Разин, потом Пугачев, а в 1917 г. был Махно – буквально коммунист-анархист. Февральская революция активизировала бунт, с которым не смогла справиться. На первом этапе этот бунт, как писал Брусилов, солдат «совершенно не интересовал Интернационал, коммунизм и тому подобные вопросы, они только усвоили себе начала будущей свободной жизни». Но на втором этапе хаос породил порядок революцию Советов – бунтующие люди распознали притягательный атрактор.

Блок писал о своей поэме (1918 г.): «Я только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом пути, то увидишь “Исуса Христа”». В.В. Кожинов разбирал смысл этой поэмы именно как диалектику бунта и революции – явление грандиозное и многомерное. Сам Блок в 1920 г. писал: «Те, кто видят в “Двенадцати” политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи, или одержимы большой злобой».

В этой диалектике и вызревало распутье между Лениным и оппозиции в РКП(б). Троцкий писал: «Для Блока революция есть возмущенная стихия: “ветер, ветер – на всем божьем свете!”... Для Клюева, для Есенина – пугачевский и разинский бунты… Но революция вовсе не только вихрь… Революция же есть прежде всего борьба рабочего класса за власть, за утверждение власти, за преобразование общества»[185].

Ленин, напротив, в разных формах объяснял, что общество состоит из разных общностей и что правящая партия не может действовать согласно интересам одного класса (см. гл. 8). Бунтующие общности трудящихся – не враги советской власти, даже если в данный момент они восстали против этой власти. Бунтующие трудящиеся были социальной базой революции, но все они были в поиске верного пути в условиях неопределенности, хаоса и кризиса картины мира. Партизаны Сибири, которые разгромили Колчака, но потом значительная часть их подняла восстание против советской власти. Восстания приходится подавлять, но не разрывать контакт с этими людьми, а искать новые формы жизнеустройства, приемлемые и повстанцам. Эта проблема вызвала острые дискуссии в 1921 г., когда начался переход от военного коммунизма к НЭПу.

Сразу после Октября большевики выступили против «бунта», против стихийной силы революции (это называлось «мелкобуржуазной стихией», но дело не в термине). Во время перестройки обвиняли Ленина в лозунге «грабь награбленное». На деле это был лозунг «бунта», которым должны были овладеть большевики. Тогда Ленин сказал: «После слов “грабь награбленное” начинается расхождение между пролетарской революцией, которая говорит: награбленное сосчитай и врозь его тянуть не давай, а если будут тянуть к себе прямо или косвенно, то таких нарушителей дисциплины расстреливай».

Троцкий в отдельном разделе «А. Блок» пишет: «Блок дает не революцию, и уж, конечно, не работу ее руководящего авангарда, а сопутствующие ей явления, хотя и вызванные ею, но, по сути направленные против нее». С этим трудно согласится: не бунт вызывается революцией, а революция бунтом. Поэтому Ленин и предупреждал: надо не готовить революцию, а готовиться к ней. А уж в процессе революции возникают вторичные волны разных бунтов.

Есенин написал, когда умер Ленин:

Еще закон не затвердел,

Страна шумит, как непогода.

Хлестнула дерзко за предел

Нас отравившая свобода.

………………………………….

Того, кто спас нас, больше нет.

Его уж нет, а те, кто вживе,

А те, кого оставил он,

Страну в бушующем разливе

Должны заковывать в бетон.

Мы мало интересовались общественными процессами между Февральской и Октябрьской революций. В нашей историографии этот период представлялся как объективная и гармоническая эволюция «перерастания» буржуазно-демократической революции в социалистической. К этой картине привыкли. Но опыт антисоветской революции конца ХХ века заставил нас наконец разобраться в отношениях двух ветвей Великой русской революции. Исторический материал нам показал, что эти две парадигмы и два проекта были две расходящиеся ветви нашей культуры, две родственные, но разные картины мира, и формирующиеся два культурно-исторических типа.

Если так, то речь идет о гораздо более сложной структуре нашего народа и общества. Мы не думали о такой возможности и действительно «не знали общества, в котором жили». Это надо исследовать и обдумать. Ведь мы и сейчас не можем объяснить, как за последние 30 лет могли так разойтись части нашего общества. Мы не знаем причин, по которым большая общность вырвалась из советского образа жизни, как из тюрьмы на свободу, а другая большая общность страдает от утраты институтов и отношений советского строя. Сейчас представился повод сравнить ряд признаков двух революционных сообществ в критических ситуациях. Возможно, это будет полезно и для актуального анализа.

Вот что бросается в глаза: вожди Февраля потакали «революционной активности» групп, которые быстро наращивали потенциал для свержения Временного правительства. Это странно, потому что любая элита, получив власть посредством революции, всегда старается сразу погасить страсти, заключает пакты с сочувствующими, ищут компромиссы с недовольными и подавляет радикальную оппозицию. Но после Февральской революции широкая коалиция умеренной левой оппозицией с буржуазией, имевшая сочувствие большинства интеллигенции и офицерства, совершенно не пыталась укрепить свою базу через пакты и компромиссы. Более того, власть как будто специально разогревала намерения эскалации революции – уже против ее самой.

Выше уже говорилось, что известен постулат, согласно которому новая власть должна сразу заняться обузданием своей революции и тем более зачатков революции оппозиции. Это происходит вместе с немедленной институционализацией новых правовых норм, идеологии, социальных форм. Все это Временное правительство отложило на будущее. Уже в 1910 г. ассоциация лож Великий Восток народов России планировала замену самодержавия парламентской республикой, и от Милюкова требовали немедленного провозглашения республики в ночь на 3 марта 1917 г., а съезд партии кадетов 25 марта 1917 г. единогласно высказался за «демократическую парламентскую республику», – но эту обязательную акцию тормозили. Россия была объявлена республикой только после путча Корнилова, 1 сентября. Это трудно объяснить.

Активный деятель реформ 1990-х гг. Г.А. Явлинский и его партия «Яблоко» занимали социал-либеральные позиции. В 2007 г. он дал такую оценку деятельности Временного правительства и его ближайшего окружения: «Они торопились, но постоянно запаздывали. Они сделали, наверное, все, что было в их силах. … Временное правительство сосредоточило в своих руках огромные полномочия: исполнительной, законодательной и даже, подчинив себе Сенат, судебной власти, но не умело и не решалось ими распорядиться. А ведь, казалось бы, оно с первого дня своего существования должно было знать, что и как делать со страной, иметь программу, уметь объяснить ее людям…

Не хватало опыта практической государственной повседневной работы — и выработки стратегии, и принятия тактических управленческих решений… Неспособность действовать оправдывалась тем, что все, мол, потом решит Учредительное собрание с помощью законов, которые оно примет… Но раньше Учредительного собрания пришли большевики с их матерой зрелостью и опытом выживания в любых условиях»[186].

Примерно так же, как Явлинский, оценивает лидеров Февральской революции (в сравнении с большевиками) американский автор Р. Пайпс. Он, крайне антисоветский историк, однако, отметил такую их слабость: «Неспособные вынести самое мысль, что они “отстают в революционном процессе”, не в силах порвать со своими противниками слева, умеренные не могут никого удовлетворить и вынуждены уступить дорогу лучше организованным, лучше укомплектованным, более целеустремленным соперникам»[187].

Это поразительно! Как могла господствующая элита Империи могла отдать власть над Россией в критической ситуации таким людям? Вот какие главные качества этих правителей выделил Явлинский: постоянно запаздывали, они не умели и не решались распорядиться своими полномочиями, они не знали, что и как делать со страной, как выработать программу и объяснить ее людям. Более того, у них не было опыта практической государственной повседневной работы, выработки стратегии и принятия тактических управленческих решений, они были неспособны действовать и ждали помощи от Учредительного собрания. Наконец-то в нынешней российской элите безгрешный ребенок Явлинский выкрикнул: «Король-то голый!»

Очевидно, что эту социал-либеральную власть 1917 года непременно кто-то должен был убрать. И из всех претендентов большевики были сами разумными и умелыми. Те, кто горюют, что «пришли большевики с их матерой зрелостью и опытом выживания в любых условиях», наверное, хотели, чтобы пришли Корнилов с Махно – какие иллюзии!

Но для нашей темы важнее, чем оценки Явлинского, небывалый факт отсутствия у Временного правительства функции выживаемости. Это приоритетная функция политической системы, но с самого начала структуры новой власти об этом не заботились. Беспокойство такого типа возникло летом перед угрозой мятежа Корнилова, а потом у министра Верховского, и то его сразу уволили. Но все эти беспокойства запаздывали. Будучи постоянно в состоянии кризиса, сообщество политиков Февраля считало революционный процесс линейным и уравновешенным.

В марте 1920 г., продолжая спор с меньшевиками и эсерами, Ленин сказал им: «Разве с февраля до октября 1917 года вы не были у власти вместе с Керенским, когда вам помогали все кадеты, вся Антанта, все самые богатые страны мира? Тогда вашей программой было социальное преобразование без гражданской войны. Нашелся ли бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу? Почему же вы этого не сделали? Потому что ваша программа была пустой программой, была вздорным мечтанием. Потому что нельзя сговориться с капиталистами и мирно их себе подчинить, особенно после четырехлетней империалистической войны»[188].

Почему они не сделали доступные и разумные действия, чтобы предотвратить и новую революцию, и гражданскую войну?

Это странное, редкое явление, которое достойно специального исследования. Ведь это явление наблюдалось в советском государстве и в обществе с начала 1980-х годов. Это значит, что из нашей культуры периодически выпадает очень важный блок представлений и навыков.

В этом пункте в проектах и парадигмах двух революций видно не различие, а драматический разрыв. В деятельности Октябрьской революции необходимые срочные действия производились моментально.

Вот главный эпизод. II Всероссийский съезд Советов был синхронизирован с арестом правительства в Зимнем дворце. Съезд был открыт 25 октября в 22 час 45 мин., после перерыва было сообщено об аресте временного правительства, и меньшевики, правые эсеры, делегаты Бунда покинули Съезд. Утром 26 октября Съезд утвердил обращение «Рабочим, солдатам и крестьянам» и объявил, что берет власть в свои руки, а вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов переход власти к Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Вечером прошли чтения декретов о мире и земле, затем Съезд их утвердил. Далее II Съезд Советов сформировал правительство — Совет Народных Комиссаров во главе с В. И. Лениным и утвердил его декретом. 27 октября II Съезд Советов рабочих завершил работу, и все арестованные министры-социалисты Временного правительства были отпущены под честное слово, а потом и других.

Съезд фактически решил задачи, стоящие перед Учредительным собранием в вопросе о выборе формы власти в стране.

Суханов в «Записках о революции» писал: «Мы ушли, неизвестно куда и зачем, разорвав с Советом, смешав себя с элементами контрреволюции, дискредитировав и унизив себя в глазах масс, подорвав всё будущее своей организации и своих принципов. Этого мало: мы ушли, совершенно развязав руки большевикам, сделав их полными господами всего положения, уступив им целиком всю арену революции… Уходя со съезда, оставляя большевиков с одними левыми эсеровскими ребятами и слабой группкой новожизненцев, мы своими руками отдали большевикам монополию над Советом, над массами, над революцией. По собственной неразумной воле мы обеспечили победу всей линии Ленина»[189].

Удивление Суханова можно понять: зачем социалистам надо было рвать все отношения с советами, с фракцией большевиков, с которыми меньшевики почти 20 лет были в одной партии РСДРП? Они прекрасно знали, что Временное правительство утратило остатки легитимности, почему же не продолжать излагать свои идеи и программы из оппозиции, пусть свои бывшие товарищи в данный момент были в большинстве? А если с ними согласно большинство российского общества, то как могли революционеры-социалисты выбрать войну с этим большинством? Ради кого они страдали на каторге или в ссылке – ведь ради трудящихся. Как это можно было понять? Логика борьбы загоняла умных и бескорыстных людей в тупик.

Другой пример: попытка советской власти примириться с социалистами-делегатами Учредительного собрания (эсерами и меньшевиками). Положение о выборах было утверждено в августе, выборы начались 12 ноября, проголосовали менее 50% избирателей – многие не понимали, зачем это собрание, когда был Всероссийский съезд Советов и принял главные декреты, процесс уже ушел далеко вперед.

Партии с принципиально буржуазной программой получили около 15% тех, кто принял участие в выборах, партии с разными социалистическими программами — 85%. Всего было избрано 715 депутатов, из которых 370 мандатов получили правые эсеры и центристы, 175 — большевики, 40 — левые эсеры, 17 — кадеты, 15 — меньшевики, 86 —от национальных групп. В Петрограде большевики получили 45% голосов, кадеты 27%, эсеры 17%. В Москве большевики получили 48%, на Северном фронте 56%, а на Западном 67%; на Балтийском флоте 58,2%, в 20 округах Северо-Западных и Центральных промышленных районов — в общей сложности 53,1%.

Строго говоря, эту кампанию нельзя считать выборами: за полгода изменились и политическая ситуация и настроения социальных групп, и расстановка сил, и, главное, смыслы программ и даже образов активных политических сил. Крестьяне почитали эсеров как защитников сельской общины во время столыпинской реформы и как борцов за передел земли, и знали они об эсеров от вернувшихся солдат (и дезертиров). Но в октябре эсеры раскололись и разошлись на разные партии, а верхушка эсеров заморозила их старую программу. Разве можно было назвать Керенского социалистом? А и его, и Петлюру выбрали в Учредительное собрание как социалистов. Конфликт на выборах был между социалистами, между двумя революционными партиями, пути которых разошлись. Это осознали в больших городах и в армии, но в сознании крестьян еще сохранялись старые образы.

Попытка найти компромисс в Учредительном собрании была рискованная, но были и шансы заключить пакт перемирия, имея за собой авторитет II Съезда Советов (ВЦИК предупредил, что попытки присвоить себе функции государственной власти неприемлемы). Чтобы минимизировать риск столкновения, комиссары ВЦИК провели совещания в главных полках гарнизона Петрограда. «Финский пехотный полк принял резолюцию, отвергавшую лозунг “Вся власть Учредительному собранию” и гарантировавшую Собранию поддержку только в том случае, если оно будет тесно сотрудничать с Советами. Сходные резолюции приняли Волынский и Литовской полки» (Пайпс).

Учредительное собрание начало свою работу 5 января 1918 г. в Таврическом дворце. Председателем собрания был избран эсер Чернов. Все встали и спели «Интернационал». Председатель ВЦИК Свердлов зачитал «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и предложил собранию принять ее, т.е. признать Советскую власть и ее важнейшие декреты.

Большинство Декларацию отвергло, большевики и левые эсеры покинули собрание. Собрание не имело кворума, в пятом часу утра начальник охраны анархист матрос Железняков предложил Чернову прекратить собрания, заявив: «Караул устал». Двери помещения заперли. Назавтра ВЦИК принял декрет «О роспуске Учредительного собрания».

10 января 1918 г. собрался III Вcероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов как преемник Учредительного собрания. 13 января начал работу III Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов. Эти съезды объединились, и таким образом возник единый высший орган власти. Съезд одобрил роспуск Учредительного собрания. Судя по воспоминаниям очевидцев, роспуск Учредительного собрания в тот момент не привлек большого внимания (он стал важной темой совсем недавно, во время перестройки).

Р. Пайпс в своей книге о русской революции отдал очень большое место описанию разгону Учредительного собрания. В конце он выдал такую сентенцию: «Роспуск Учредительного собрания был встречен населением с поразительным безразличием… Массы почуяли, что после целого года хаоса они получили наконец “настоящую” власть. И это утверждение справедливо не только в отношении рабочих и крестьянства, но, парадоксальным образом, и в отношении состоятельных и консервативных слоев общества — пресловутых “гиен капитала” и “врагов народа”, презиравших и социалистическую интеллигенцию, и уличную толпу даже гораздо больше, чем большевиков».

Примирения не произошло, отказ правых эсеров от сотрудничества с Советской властью направил события в худший коридор. Признание эсерами Советской власти, по мнению В.И. Ленина, предотвратило бы гражданскую войну. Он писал: «Если есть абсолютно бесспорный, абсолютно доказанный фактами урок революции, то только тот, что исключительно союз большевиков с эсерами и меньшевиками, исключительно немедленный переход всей власти к Советам сделал бы гражданскую войну в России невозможной»[190].

Признать власть Советов эсеры и меньшевики не согласились, и та часть народа, что поддерживала эту ветвь социалистического движения в революции, сложилась в «критическую массу», достаточную для гражданской войны. Попытка договориться в Учредительном собрании не удалась, однако организованное большевиками быстрое размежевание сторон конфликта привело к важному результату: депутаты закрытого собрания (эсеры) выехали из Петрограда в Самару, где к лету создали Комитет членов Учредительного собрания (Комуч). Это дало возможность почти полвека работать в центре без гражданской войны (не считая небольших мятежей).

Другая часть депутатов создала комитет в Омске, а в сентябре они объединились в Уфе, создав временную Директорию и объявив ее «всероссийским правительством». Красная армия заставила Директорию переехать в Омск, однако там она была свергнута Колчаком. Он приказал предать бывших членов Учредительного собрания военному суду. Часть депутатов (25 человек) была арестована и 22 декабря многих из них расстреляли[191].

Тот демарш, который устроили эсеры в Учредительном собрании – это типичная ошибка, о которых говорили Суханов, Явлинский и Пайпс. После 25 октября подобные скандалы были неуместны, ситуация уже оставляла только одну дилемму – примирение или война. Петь «Интернационал», а потом убегать к белочехам и Колчаку – возмущало все стороны, которые готовились к смертному бою. Понятно, почему Колчак послал отряд «переловить эту керенщину». Все эти странные «политики» профанировали и опошляли трагический порыв добровольцев Белой армии. Товарищи не понимали, что начинается…

 С.Н. Булгаков в своем трактате «На пиру богов», в котором он «моделировал» расстановку групп интеллигенции в революционной России, представил этот взгляд в рассуждениях боевого Генерала: «Уж очень отвратительна одна эта мысль об окадеченной “конституционно-демократической” России. Нет, лучше уж большевики: style russe, сарынь на кичку! Да, из этого еще может толк выйти, им за один разгон Учредительного собрания, этой пошлости всероссийской, памятник надо возвести. А вот из мертвой хватки господ кадетов России живою не выбраться-б!»[192].

Интенсивность «мертвой хватки» определяется не строгостью режима, а догматизмом и суженным представлением о реальности и динамике главных систем. По сравнению с царским правительством и Временным советская власть отличалась быстрой адаптацией к изменениям. Можно предположить, что поколение советских руководителей вырастало в кризисных условиях и получило большой опыт переходов «порядок–хаос–порядок». Этот опыт был получен в подполье, на каторге и в ссылке, в побегах и в эмиграции, а затем на Гражданской войне и в строительстве новых социальных форм и институтов.

Во всех предыдущих разделах можно увидеть конкретные примеры подхода к необходимым изменениям во времени. Здесь отметим этот подход в приложении к проблеме завершения Гражданской войны.

В целом Гражданская война имела «два завершения» – решительную и резкую победу над белыми в Крыму и прекращение стихийного крестьянского сопротивления «военному коммунизму» через переход к НЭПу. Это – вовсе не обычная и тривиальная в гражданских войнах вещь. Напротив, общим правилом завершение гражданских войн является длительным изматывающим противостоянием после номинального окончания войны. Опыт многих стран показал, что часто гражданская война переходит в «тлеющую» форму, и в этой форме, соединяясь с «молекулярным» насилием, наносит народу очень тяжелые травмы.

Советские аналитики и военные много сделали, чтобы гражданская война была закончена как можно быстрее и резко — без «хвостов». На это была направлена и военная стратегия мощных операций, и политика компромиссов и амнистий. Задача примирения воевавших социальных и культурных групп была решена эффективно и поразительно быстро. Уже в 20-е годы был преодолен присущий гражданским войнам синдром послевоенной непримиримости, который наблюдался, например, в Мексике, Китае или Испании. В этом большевики очень умело и эффективно использовали свойства русской культуры и культуры всех народов, соединившихся в СССР.

Виднейший деятель Белой армии генерал Я.А. Слащёв-Крымский писал, что по своим политическим убеждениям эта армия представляла из себя следующее: «Мешанина кадетствующих и октябриствующих верхов и меньшевистско-эсерствующих низов… По-видимому, эсеровский элемент преобладал». Но уже в январе 1919 г. делегация эсеров вела переговоры с большевиками, а в июне 1919 г. в Москве Совет Партии эсеров принял постановление о прекращении вооруженной борьбы против Советской власти и замене ее политической борьбой. Полное или частичное примирение с большевиками отвергали только группы эсеров в эмиграции.

Политики Комуча и Колчака сильно сдвинули меньшевиков, хотя уже в мае 1918 г. Всероссийская конференция РСДРП запретила социал-демократам в любой форме поддерживать коалицию с буржуазией. В октябре 1918 г. ЦК меньшевиков признал «октябрьский переворот» исторически необходимым, т.к. он выражал стремление трудящихся направить всецело в их интересах. Многие видные меньшевики уже летом работали в ВСНХ и ряде наркоматов, а некоторые вступили в РКП(б)[193].

Литература очевидцев Гражданской войны, даже не очень художественная, показывает, что красные все время вели диалог с белыми. Одна из главных проблем для всех была в том, что Гражданская война была неразрывно связана с войной за независимость России. Приняв от Антанты не только материальную, но и военную помощь живой силой, антисоветская война Белого движения постепенно лишалась черт патриотического движения и предстала как прозападная сила, ведущая к потере целостности и независимости России. Это во многом предопределило утрату широкой поддержки со стороны населения и разлад Белой армии. По выражению В.В. Шульгина, пришлось «белой идее переползти через фронты гражданской войны и укрыться в стане красных».

Масса белых убедилась, что идеологи Белого движения питали необоснованные иллюзии относительно помощи Запада. Строго говоря, белые «втянулись» в полномасштабную гражданскую войну вслед за иностранной интервенцией, как ее «второй эшелон». Верхушкой белых были неверно оценены и мотивы, и возможности западной помощи. Как только правящие круги Запада убедились, что белые овладеть ситуацией в России не смогут, они прекратили их поддержку. Они быстро оценили тот риск, который представляло для положения в их собственных странах пребывание их войск на территории Советской России – пребывание в обстановке социалистической революции.

Еще важный фактор: деятели и бойцы лагеря противников не становились необратимо врагами советской власти. Обычно мы не задавались вопросом, а куда девались после Гражданской войны те культурные силы, которые были с белыми или хотя бы не с большевиками? В массе своей эти люди, тяготевшие к кадетам, меньшевикам и эсерам, а то и бывшие активными деятелями этих партий, как раз и занялись советским строительством — на тех постах, что соответствовали их знаниям и квалификации.

Упомянутый выше Я.А. Слащёв, один из последних строевых генералов в Крыму (Руководитель обороны Крыма), в 1921 г. по амнистии с казаками вернулся из Турции и стал преподавателем Военной академии РККА, а потом преподавателем тактики школы комсостава «Выстрел»[194]. В Красной армии оказались после 25 Октября и последние военные министры Временного правительства Верховский и Маниковский, были начальниками и специалистами высокого ранга.

А.Н. Куропаткин, военный министр в 1898-1904 гг., после Октябрьской революции (в возрасте 70 лет) на преподавательской работе – в сельской школе, основанной им в селе Шешурино (приданое матери), и заведовал волостной библиотекой. Не уехал ни на Дон, ни в Париж.

А.Н. Крылов – председатель правления Путиловских заводов, проектировщик первых русских линкоров, академик, с 1919 г. начальник Морской академии Рабоче-крестьянского Красного Флота, лауреат Сталинской премии 1941 г. Генерал В.Ф. Джунковский – московский губернатор, потом командующий Отдельным корпусом жандармов, сейчас бы сказали «государственник». Его пригласили к Дзержинскому и Менжинскому на консультацию об организации контрразведки. Он согласился и пять лет был негласным консультантом. Эти люди действовали не ради денег и не от страха.

Министр путей сообщения А.В. Ливеровский стал в СССР видным специалистом по транспорту, строил «Дорогу жизни» к блокадному Ленинграду. С.Н. Третьяков –Председатель Экономического совета Временного правительства, министр торговли и промышленности, потом министр иностранных дел у Колчака, эмигрировал во Францию, стал виднейшим агентом советской контрразведки (с 1929 г.) и в 1944 г. был казнен немцами. Академик В.И. Вернадский, член ЦК партии кадетов, заместитель министра Временного правительства, вернулся в 1926 г. из Парижа и стал одним из виднейших руководителей советской науки. Председатель Центральной Рады Грушевский тоже вернулся и стал академиком АН УССР.

Вот биография специалиста по международному праву профессора Ю.В. Ключникова. В 1918 г. участвовал в левоэсеровском мятеже в Ярославле. Был заместителем министра в «Уфимской директории», стал министром иностранных дел у Колчака. В 1919 г. эмигрировал и входил в Парижский комитет партии кадетов. Читал курсы лекций в Париже и Брюсселе. Стал редактором журнала «Смена вех», одну из его статей, посвященной подготовке Генуэзской конференции, оценил Ленин и пригласил его как эксперта советской делегации в Генуе. В 1923 г. Ю.В. Ключников вернулся в СССР и стал преподавать в Коммунистической академии. Эти люди не стали большевиками, этого от них и не требовалось. Приняв советский проект в главном, они в своей работе использовали все те культурные ресурсы, которые накопили будучи кадетами, меньшевиками и т.д.

В Гражданской войне проявилась и такая особенная, по сравнению с другими политическими течениями, установка – максимально быстрое, насколько возможно, пресечение любой смуты, тем более раскола и конфликта с насилием.

Такие конфликты с небывалой жестокостью тогда не были изучены, а после их старались забыть. Это помогло примирению советского общества после революции и Гражданской войны. Но это лишило нас знания об этих явлений и сделало наше общество беспомощным в тот момент, когда политики перестройки начали большую программу стравливания людей с помощью мифов и образов «ужасного прошлого» с провокационными или невежественными трактовками.

Об этом – в следующем разделе.

5. Жестокость революций. Носители милитаризма и насилия в России в российской революции

В России в 1917 г. вызревал, а в 1918 г. созрел многоплановый конфликт. Здесь мы скажем о факторах, которые, еще в инкубационном периоде, после Февральской революции, запустили лавинообразный процесс вражды и насилия. Этот процесс разрядился Гражданской войной. Это важный аспект российской революции, который становится актуальным и в нашим нынешним кризисном периоде.

Срыв в войну происходит в момент неустойчивого равновесия, когда его можно сдвинуть буквально одним пальцем. В такие моменты решающую роль играют не предпосылки, а действие «поджигателей» – небольших, но активных общественных групп, которые служат «запалом». Начало исследования этой проблемы в социологии было положено М. Вебером в Германии и Т. Вебленом в США. Их методологический подход был применен при исследовании генезиса I Мировой войны[195].

Изучение, в рамках этого подхода, показывает, что «воля к войне» в 1917-1918 гг. концентрировалась именно в Белом движении. Известно, что разные общественные группы в разной степени склонны к насильственным методам разрешения конфликтов. Это мы и сегодня наблюдаем.

Признано также, что само становление современного капитализма, для которого была необходима экспансия – овладение источниками сырья и рынками сбыта – было сопряжено с длительными крупномасштабными войнами. Их целями были захватом колоний, подавлением или уничтожением местного населения, войной между самими колонизаторами, захватом и обращением в рабство больших масс людей в Африке и т.д. Эти войны были важной частью процесса формирования буржуазии. В результате в ее мышлении и даже мироощущении силовой способ достижения целей занимает важное место.

Именно в буржуазной культуре «естественный» человек представлен как существо, ведущее «войну всех против всех», и именно здесь родился афоризм «война – это продолжение политики другими средствами», а в европейской философии есть афоризм: «Война – душа Запада». Более того, в смягченной форме идея военного решения конфликтов лежит в основе концепции деловой конкуренции и торговых войн. В социологии считается, что буржуазия – агент войны. Поэтому, начиная с 1918 г., «молодая» российская буржуазия (западного типа) была на стороне Белого движения.

Союз с буржуазией стран Антанты как организаторов I Мировой войны, перенес в Россию инерцию и потенциал войны. Военно-промышленные комитеты с лета 1918 г. занималась материально-техническим снабжением Добровольческой армии, а 31 октября 1918 г. совещание ее руководства постановило передать все капиталы Центрального военно-промышленного комитета Ростовскому ВПК, т.е. Деникину.

Но, как считают историки, воля к войне буржуазии многократно возрастает в тех случаях, если буржуазия заключает союз с традиционной аристократией и феодальным государством, как, например, в Германии Бисмарка. Такая конструкция и сложилась в зонах Белого движения в 1918 г., хотя оно не ставило задачи реставрации монархии. История показывает, что в случае всех буржуазных революций аппарат монархического государства в слегка модернизированном виде сохраняется и при экономическом господстве буржуазии. Историк А. Майер (США) считает, что за исключением России, где Старый режим был замещен иным типом государственности (Советы), в Европе армия осталась носителем культуры Старого порядка. В России 1918 г. носители Старого порядка собрались в Белом движении, придав ему большой заряд агрессивности.

По мнению ряда исследователей войн, эта культурная особенность складывалась исторически в течение длительного времени. Феодалам была свойственна привычка к набегам как способу демонстрации силы, устрашения и установления желаемого порядка. А.С. Донде в своем обзоре отмечает, что «культура набега (налета) в наше время почти адекватно воспроизводится в уголовной практике». Рейдерские захваты стали важной частью культуры класса собственников современной России.

Архетипы набега с передвижением вооруженной силы особенно характерны для культуры дворян-землевладельцев, в то время как для буржуазии более важны виртуальные набеги в виде торговых агрессий и денежных спекуляций. В Белом движении роль этого архетипа усилилась благодаря соединению в нем дворян-помещиков с казаками, для которых набег как образ действий даже еще не ушел в коллективное бессознательное, а сохранился на уровне стереотипа. Тактика белых во многом и базировалась на рейдах-набегах.

В жестокостях белые под командой офицеров-интеллигентов отличились. Сначала в августе 1918 г. в серии мятежей эсеров (в Москве, Ярославле, на Урале) – стартером полномасштабной гражданской войны. Потом выступила элита – генералы и адмиралы с напутствиями верховными правителями Европы и высадкой английских войск на Севере. Колчак писал в личном письме: «17 июня я имел совершенно секретный и важный разговор с послом США Рутом и адмиралом Гленноном… я ухожу в ближайшем будущем в Нью-Йорк. Итак, я оказался в положении, близком к кондотьеру». В начале августа Колчак приехал в Лондон, где встречался с морским министром, затем в США, где совещался с министрами и самим президентом Вудро Вильсоном. Его назначение Верховным правителем России было согласовано. Наши нынешние патриоты гордятся.

Просвещенный правитель Колчак установил в Сибири такой режим, что даже его генералы слали проклятья по прямому проводу. Устыдились даже белочехи и издали меморандум: «Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан...» и т.д.

Военный министр Колчака А.П. Будберг писал: «Приехавшие из отрядов дегенераты похваляются, что во время карательных экспедиций они отдавали большевиков на расправу китайцам, предварительно перерезав пленным сухожилия под коленями (“чтобы не убежали”); хвастаются также, что закапывали большевиков живыми, с устилом дна ямы внутренностями, выпущенными из закапываемых (“чтобы мягче было лежать”)».

Наконец, важным элементом дворянской военной культуры, предопределяющим ее милитаризм, исследователи считают понятие чести. В основании его лежит старый смысл: сохранить честь – значит «не уступить». Вот замечание А.Н. Энгельгардта. Он пишет в письме из деревни в 1863 г. о запустении помещичьих усадеб после реформы, что видно было по исчезновению псовой охоты: «Притом же крестьяне теперь так зазнались, что не позволяют борзятникам топтать поля». Он дает пояснение: «Прежде тоже иногда случалось, что крестьяне, особенно казенные, нападали на охотников, топчущих их поля. Вы, может быть, не знаете, что у охотников существовал сигнал “на драку”. Охотник, схваченный крестьянами, трубил на рожке сигнал, и тогда все остальные охотники спешили к нему на помощь и, разумеется, обыкновенно побивали крестьян. Теперь “на драку” едва ли кто-нибудь затрубит»[196].

Вспомним хотя бы логику воззвания «Союза несчастных землевладельцев». Это были помещики, осознавшие направление хода событий уже летом 1917 года и не примирившиеся с перспективой потери их земельной собственности. Они быстро радикализовалась, и в их среде сложилась доктрина мщения. Она была важной идеологической предпосылкой гражданской войны. Вот прокламация одного из из этих помещичьих союзов, изданная в мае 1917 г. (опубликована в газете «Дело народа» в августе 1917 г.). Она начинается словами: «Будущие пролетарии – русские землевладельцы, – соединяйтесь!

В заключение прокламации сказано: «Народ, отменивший смертную казнь как преступное убийство и вводящий в свои законы другое преступление – грабеж и захват как основу своего ленивого благосостояния, как не имеющий государственного смысла, – не должен и не может иметь своего государства. Как социалисты не признавали самодержавия, даже когда оно пользовалось всеобщим признанием, так и мы не можем признать преступной грабительской республики. При таких условиях нам не уйти от гибели, а нашим детям – от голода, потому что мы никогда не подчинимся велениям и законам преступного государства, которое хочет узаконить грабительский захват. Мы не найдем себе места в нашем бесшабашном отечестве, как не находили его социалисты. Но социалисты прибегали к мести и террору, другого средства борьбы у них не было. Очевидно, по этому ужасному пути придется итти также нам и нашим детям.

Это так неизбежно, хотя горько и ужасно: сотни тысяч обнищавших землевладельцев непременно выделят из своей среды десятую часть, т.е. десятки тысяч самых несчастных и пылких, а эти несчастные в одну темную ночь пойдут с коробкой спичек и с пузырьком керосина к десяткам тысяч грабительских сел и деревень, в которых будут скоро заседать в трогательном единодушии советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, убежавших туда после банкротства фабрик и заводов, и произведут всероссийскую иллюминацию, не щадя ни домов, ни лесов, ни посевов. Темным грабителям легче будет делить голую землю. А мы только в этом ужасном, неизбежном мщении обретем единственное утешение свое.

Союз несчастных землевладельцев»[197].

Кроме того, обостренное понятие чести притупляет инстинкт самосохранения, что резко облегчает сползание к войне. Если же возникает локальное сообщество, в котором авторитетным ядром оказывается дворянское офицерство с его традиционным культом воинской доблести – поручики Голицыны и корнеты Оболенские – то, как сказано в обзоре, «получается настоящая горючая смесь».

Есенин писал о Белой армии:

В тех войсках к мужикам

Родовая месть.

И Врангель тут,

И Деникин здесь[198].

Во время войны ненависть к «низшим классам» проявлялась с приходом белых в карательных акциях против крестьян даже в ритуалах. А. Веселый, который собирал воспоминания о Гражданской войне, приводит такой эпизод. В одной деревне в Поволжье, которую заняли белые, оказался молодой красноармеец – он был дома на побывке после ранения. О нем знали, что он в бою зарубил офицера, сына местного помещика. Белые его не расстреляли, а устроили торжественную казнь, не как солдату противника, а как разбойнику – на санях привезли плаху, палача и отрубили ему голову (плаха на санях у них всегда ехала за отрядом).

Идеологи либеральной части дворянства уже начиная с революции 1905-1907 г. все больше и больше переходили на позиции радикального противопоставления себя народу как иной расе. Это отразилось уже в книге «Вехи». В статье М.О. Гершензона писал: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться мы его должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной»[199].

В отношении к простонародью, к «братьям бездомным», произошел глубокий раскол в русской интеллигенции. Поэтический идеолог крупной буржуазии поэт-символист В. Брюсов так описал состояние простонародья:

Вас, обезличенных медленным зверством,

Властью бичей и желез,

Вас я провижу во храме отверстом,

В новом сияньи небес

Именно такая горючая смесь и собралась на юге России в 1918 г. Интеллигенция, прошедшая войну в качестве офицеров и вступившая в Добровольческую армию из мессианского понимания своего долга перед Россией, сыграла в разжигании войны большую роль. М. Вебер специально подчеркивал, что из-за склонности к морализаторству интеллигенция превращает ценности в объект конфронтации и нагнетает напряженность. Это было характерно для русской интеллигенции начала ХХ века, с ее неукорененностью ни в одном сословии и с неопределенным статусом.

Массивные социальные группы и классы, – рабочие и крестьяне – составившие базу советского движения, не включаются социологами в число «агентов войны». Для них война всегда была бедствием. Но когда война становится трагической необходимостью, трудно удержать ответную жестокость. Об этом элита не подумала.

До какой степени довлел в сознании отодвинутой элиты агрессивный принцип «не уступить», показывает политическое поведение части эмиграции после поражения в Гражданской войне. Ими овладело стремление не дать подняться России под властью Советов. Если уж нас выгнали – так получайте! В январе 1922 г. Врангель пытался мобилизовать торгово-промышленные и банковские круги эмиграции на срыв экономических переговоров западных держав с Советской Россией в Генуе. Затем была сделан ставка на террор. После убийства 10 мая 1923 г. в Лозанне советского дипломата Воровского эмиграция подкупила суд, оправдавший белогвардейцев-террористов.

Как писал проводящий через кадетов сбор денег А.И. Гучков, «подсчитано, что для всей этой инсценировки требуется до 50 тыс. французских франков». После суда он писал П. Сорокину: «Никогда еще в истории вообще и, в частности, в истории нашего отечества не был в такой степени указан террор, как средство борьбы с властью, как именно в настоящий момент в России».

В 1927 г., в разгар антисоветской кампании в Великобритании, Гучков писал П.Б. Струве о необходимости «физически уничтожить правящую из Кремля кучку,… организовать коллективное политическое убийство». При этом никакой нравственной проблемы в обращении к террору бывший лидер партии октябристов не видел. Он спокойно обсуждал это с либеральным философом, кадетом Струве, писал ему о терроре: «Никогда и нигде эти методы борьбы не находили себе такого блестящего оправдания и с точки зрения морали, и с точки зрения патриотизма, и с точки зрения целесообразности»[200].

Как бы в компенсацию за его злобу дочь Гучкова стала сотрудничать с советской разведкой – исключительно из идейных соображений (она была богатой дамой высшего света эмиграции).

Вернемся к решению завершить деятельность Красной гвардии и преобразовать ее личный состав и оружие в часть государственной структуры – операция сложная и фундаментальная во многих отношениях. Государство – институт, который должен добиться абсолютной монополии на применение легитимного насилия. Вооруженные группы, которые действуют исходя из собственных политических, классовых, религиозных, экономических и др. целей, государство должно устранить.

Отряды Красной гвардии были вооруженными силами политических партий (большевиков, эсеров, меньшевиков и анархистов), они боролись с государством в революции. Революционеры, пришедшие к власти, должны их разоружить. Кроме этих отрядов было много других вооруженных неформальных групп разного размера, названий и направлений.

Из истории, от древности, известно, что автономные (иррегулярные) вооруженные группы часто сдвигаются к нигилизму – отрицанию норм и запретов. Одни мотивированы мессианскими идеями, другие уничтожают еретиков или аморальных растлителей (о бандитах не говорим). В условиях смуты собирается много таких отрядов, и некоторые из них становятся общностями изуверов. Это – одна из главных проблем для государства, общества и, в наше время, для науки и культуры.

Общественные кризисы со сдвигами в системе ценностей происходят в результате сильной культурной травмы. Такая травма дестабилизирует рациональное сознание, и вся духовная сфера переходит в состояние неустойчивого равновесия, возникает «подвижность отношений и правил». Катастрофическое изменение системы порождает такие необычные выбросы энергии, которых никто и не мог вообразить. В состоянии неустойчивого равновесия «все старое начинает раскачиваться, а все новое, еще неопределенное, заявляет о себе и становится возможным».

Описать человеческие общности только посредством социальными признаками нельзя – социальное и психическое неразрывно связаны. В стабильные периоды они мирно сосуществуют, но социальные бедствия и катастрофы потрясают мышление, и возникают большие общности с «измененным сознанием». Картина мира этих людей сдвигается к иррациональному, поведение становится неопределенным или непредсказуемым.

Видный российский психиатр Ю.А. Александровский пишет о социальных потрясениях: «Немецкий психиатр и философ Карл Ясперс проанализировал изменения психического состояния населения Германии после её поражения в I Мировой войне. Он сопоставил их с психическими явлениями в неспокойные времена среди населения других стран – после эпидемии чумы в XIV веке в Европе, во время Великой французской революции, а также после революции 1917 года в России. Ясперс пришёл к заключению, что наблюдаемые в такие периоды глубокие эмоциональные потрясения касаются всех. Они “воздействуют на людей совершенно иначе, чем потрясения сугубо личного свойства”. В первую очередь происходит “девальвация ценности человеческой жизни. Это выражается в равнодушии к смерти, снижении чувства опасности в угрожающих ситуациях, готовности жертвовать жизнью без всяких идеалов”»[201].

Явления этого типа различаются масштабом и оттенками в разных культурах, но ядро их структуры в главном одно и то же. Люди, пережившие катастрофу и получившие сильную культурную травму. Многие люди, выброшенные из общества и привычного образа жизни, опускаются в болезни и угасание. Это – проблема социальной психологии.

Ю.А. Александровский так классифицирует травмы на примере 1990-х годов: «Наступил экономический и политический хаос, породивший безработицу, миллионы беженцев, значительное расслоение по уровню материальной обеспеченности… Отсюда – тревожная напряжённость и развитие “кризиса идентичности личности”… Выделяют три варианта расстройств. Первый выражается в апатии, отчуждённости, чрезмерной тревожности или депрессии. Второй вариант – разрушительная, направленная вовне агрессия. Третий вариант – развитие магического мышления со сверхценными (бредоподобными) идеями мистического, иррационального содержания».

Для общества особо опасные второй и третий вариант сдвига в результате культурной травмы. Украина, Сирия и все нынешние кризисные общества «генерируют» таких людей. Старшее поколение было свидетелем тяжелого потрясения перестройки: вдруг быстрый рост преступного насилия, часто бессмысленного. А дальше: сжигание живыми турок-месхетинцев в Ферганской долине, погромы в Сумгаите и война в Нагорном Карабахе с массовым убийством беженцев, обстрел Бендер из системы «Град», гражданская война в Таджикистане, война в Чечне и разгром Верховного Совета РФ в октябре 1993 года. И теперь – волна насилия на Украине.

Обществоведение эти явления обходят. Они интерпретируются через социальные и политические интересы. Иные ищут причин в культуре или менталитете, как будто у этих людей разрушительные желания уже имелись в виде личинок, и их только надо было «разбудить». Это очень распространенное представление глубоко ошибочно.

Э. Фромм так объясняет культурную катастрофу Реформации: «Человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом. Он нашел прибежище в новом идолопоклонстве крови и почве, к самым очевидным формам которого относятся национализм и расизм»[202].

Катастрофическое изменение системы — это взрыв, который «выбрасывает» необычных людей с измененным сознанием, и они объединяются в сообщество нового типа. Они необычны, поражают жестокостью, разрушают порядок и часто гибнут. Такие общности изучали историки, а после I Мировой войны социологи и психологии, особенно в Германии.

Одним из компонентов механизма насилия была революционная интеллигенция, (особенно воспитанная в партии эсеров, которая в свою доктрину включила терроризм). В предисловии к книге Б. Савинкова «Воспоминания террориста» сказано: «Он блокировался с направлениями любого оттенка, лишь бы антибольшевистское. Даже и с монархистами, полагая, что наши бурбоны чему-то научились. Савинков готов был признать любую диктатуру (включая, разумеется, собственную), кроме большевистской… Он бросался за помощью к англичанам, французам, белочехам и белополякам. Он командовал отрядами карателей, бандами подонков, наймитами, шпионами. Пути-дорожки “савинковцев” чадили пожарищами, дергались в судорогах казненных»[203].

Надо вспомнить, что и в нашей «двойной» революции возникли общности такого типа. Начатая интервенция и Гражданская война достаточно дает образов героизма и жестокости с обеих сторон. Для нас здесь нужно взглянуть на страшную картину «разрушительной агрессии и сдвига мышления к иррациональным импульсам». Речь идет об эффекте культурной травмы, – результата революции – в момент, когда ни в обществе, ни в государстве не было средств, чтобы ее смягчить и остановить цепной процесс распада идентичности личности.

Для нас сейчас важна глубокая ошибка – объяснять экстремальную жестокость социальных или культурных групп классовыми и культурными стереотипами или политическими позициями. Все это можно считать предпосылками, но это не причины. Мощные мотивы для жестокости кроятся в сфере иррационального. Эти мотивы складываются в условиях катастрофического кризиса (в данном случае революции), когда эти группы остаются без жесткого авторитетного контроля и без постоянного коллективного диалога, поддерживающего нормы рациональности.

Вот пример, который изучают с 1920 г. по сегодня – самое мощное рабочее восстание за всю советскую историю против большевиков. Историки с трудом удерживаются в нормах беспристрастности – они приписывают извергам рациональные аргументы или идеальные побуждения. Одни представляют героизм повстанцев, другие Красную армию, которая с ними воевала.

Конкретная драма произошла летом 1918 г. в Ижевске на крупных заводах под руководством эсеров. Целью программы эсеров и меньшевиков были «образцовый рабочий социализм» и «образцовая демократическая республика». На Ижевском и Воткинском оружейных заводах было занято соответственно 26,7 и 6,3 тыс. рабочих.

Эти рабочие казенных заводов были благополучным традиционным обществом. В массе своей кадровые рабочие Ижевского завода имели высокую квалификацию, были религиозны и законопослушны. По достижении 56 лет рабочий получал пожизненную государственную пенсию. Был развито социальное страхование, рабочие получали больничные выплаты до половины оклада. На заводе была бесплатная медицинская помощь, как для самих рабочих, так и для их семей.

Они были стабильно обеспечены государственными заказами, большинство рабочих вели полукрестьянский образ жизни, имели хозяйство и получали приработок «от земли». Февральская революция сломала уклад жизни, производство упало. Большое число оружейников мобилизовали в армию и вместо них прислали рабочих из разных мест. Когда армия развалилась, ижевские рабочие вернулись домой, а их рабочие места уже заняты, к тому же заказы прекратились. Нарастало недовольство царским, потом Временным правительством, а пик кризиса пришел в 1918 г. Рабочих-полукрестьян обложили продразверсткой.

В Ижевск была передислоцирована часть с фронта под руководством эсерами. Большевики уже осенью 1917 г. собрали один из наиболее мощных и боевых отрядов Красной гвардии на Урале. Она устанавливала власть Советов в Ижевске и в других заводских поселках Прикамья. Но на совместном заседании меньшевики и правые эсеры 6 мая 1917 г. постановили Красную гвардию на Ижевском заводе не создавать, а вместо нее – милицию. Так весной—летом 1918 г. сложились два политических блока: меньшевики и эсеры – правые, большевики и эсеры-максималисты – левые. Престиж большевиков упал из-за безработицы, послевоенной разрухи, дороговизны и начавшейся гражданской войны. С максималистами возник конфликт, число большевиков сократилось с 1700 до 250.

Начался чехословацкий мятеж, ижевских коммунистов, максималистов и гарнизон Красной армии отправили на фронт. Добровольный набор в Красную армию заменили мобилизацией. Это было последней каплей[204].

В городе оставалось лишь несколько десятков красноармейцев и милиционеров. Сразу, 7 августа, началось подготовленное эсерами восстание под лозунгом «Власть Советам без большевиков!» Ударной силой был Союз фронтовиков, их было 4 тыс., имелась боевая дружина и оружие. Повстанцы обладали значительным численным превосходством: 300 офицеров, 3000 фронтовиков и 3000 рабочих. 8 августа 1918 г. власть в городе перешла повстанцам. 17 августа, ижевцы заняли Воткинск, где их тоже поддержали местные рабочие.

Сразу началась кровавая расправа со сторонниками советской власти, а потом часть повстанцев начала бессмысленные массовые убийства. По свидетельству военного лидера повстанцев, среди которых было немало рабочих, в течение 12 часов ловили и расстреливали большевиков. Обыски и убийства проводились на улицах, в советских учреждениях, в больницах, в домах рабочих. Издевательствам подвергались не только жертвы, но и тела убитых… Арестам подвергались не только деятели большевистского режима, но и члены их семей… Был расстрелян проявлявший сочувствие к большевикам священник Дронин, многие другие. Руководители советских структур были не расстреляны, а переколоты штыками.

Вот описание из множества эпизодов: «Среди полениц дров выкапывали глубокие ямы. Через каждую яму перекидывали доску. На доску вставал узник, а по краям ямы стояли палачи и кололи штыками свою жертву до тех пор, пока он замертво не сваливался в яму на трупы заколотых раньше его. За убитым на доску становился следующий»[205].

Наверное, еще в 1916 г. никто бы не мог представить себе такой фанатизм. Репрессивные меры распространились на все более широкие слои населения Ижевска, всего Прикамья. Даже сами повстанческие авторы признают колоссальный размах осуществляемых ими репрессий… Около 3 тыс. человек содержалось на баржах, приспособленных под временные тюрьмы. Примерно такое же количество арестованных находилось в Воткинске, не менее тысячи их было в Сарапуле.

Уступая рабочим, новые власти сохранили Совет рабочих депутатов, сохранили ставки оплаты труда, существовавшие при большевиках. Не были тронуты и декреты Советской власти, касавшиеся условий работы, решения рабочего вопроса и социальных гарантий. Повстанческое руководство следовало уравнительных тенденций, характерных для всей русской революции 1917 года. Так, командные чины, солдаты и рабочие получали равное денежное довольствие.

Решающее сражение с Красной армией произошло 7 ноября (кстати, именно в этом бою впервые большевикам пришлось столкнуться с применением психической атаки, показанной в кинофильме «Чапаев»). После разгрома восстания ижевские и воткинские части (около 25 тыс.) вошли в состав армии Колчака и принимали участие в боевых действиях вплоть до 1922 года[206]. Хотя Ижевско-Воткинская дивизия в декабре 1919 г. была разгромлена 51-й Уральской дивизией Красной армии.

Надо учесть состояние людей, представляя себе революцию. Речь шла о квалифицированных рабочих, приверженных идеалам справедливости (стихийные социалисты), зажиточные семьянины, религиозные христиане. Предпосылками объяснить их сдвиг нельзя.

Эта историческая проблема — актуальна и сегодня. Об этой фазе кризисов как раз много рассуждал Вебер и огромный опыт «обуздания взрыва» был накоплен в русской революции 1917 года.

В предыдущем разделе говорилось о предпосылках к гражданской войне и насилию со стороны привилегированных общностей. Осторожно коснемся образа ответа на насилие.

В массе трудящихся (простонародья) предпосылки для насилия тоже были. Эти предпосылки – несправедливое разделение земли в реформе 1861 г., выкупные платежи и драконовская арендная плата за землю[207], и попытка силой разрушить общину с карательными операциями, и тяжелая война с небывалой коррупцией со стороны фабрикантов и чиновников. 

Положение крестьянства в начале ХХ века стало совершенно отчаянным. Но этого как будто не видели составлявшие ничтожное меньшинство привилегированных слоев населения России. Этот факт не мог не вызывать глухой ненависти крестьян. Разрушение общины при глубоком обеднении населения вызвало вспышку массового насилия в ее страшном «молекулярном» измерении. Журнал «Нива» писал в 1913 г. о неведомой ранее тяжелой социальной болезни России – деревенском хулиганстве: «О том, что такое хулиганство и каковы его корни, не имеют даже приблизительного представления ни публицисты, ни администраторы, сочиняющие о нем канцелярские проекты. И те, и другие называют хулиганство чисто деревенским озорством. Но это озорство убийц и разрушителей, оперирующих ножом и огнем. В буйных проявлениях своих оно связано с абсолютным отсутствием каких бы то ни было нравственных и гражданско-правовых условий».

Это был признак глубокого кризиса сознания, который породил пока небольшую общность изуверов. К несчастью, в России Церковь не смогла ни остановить, ни затормозить раскол народа и созревание взаимной ненависти в расколотых частях. Политизация Церкви в периоды обострения революционного движения носила односторонний характер – с амвона неслись призывы к послушанию власти. Выступления против власти предавались анафеме, поэтому неизбежно возникал конфликт крестьян с церковью.

В «Очерках русской смуты» А.И. Деникин описывает свою поездку инкогнито по России после Февраля 1917 г. Он говорит о «ненависти, накопленной в течение столетий»: «Теперь я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся. Прежде всего – разлитая повсюду безбрежная ненависть – и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже неодушевленным предметам – признакам некоторой культуры, чужой или недоступной толпе».

Эти его рассуждения проникнуты расизмом, ненавистью к «толпе», якобы отрицающей недоступную ей культуру. И эта элита считала, что она была «умственно выше толпы». Фундаментальная ошибка элиты – она решила устрашить и подавить эту толпу. Даже странно, как эта умная элита такое придумала!

Гучков после Октября сразу уехал на Северный Кавказ организовать материально-техническое снабжение Добровольческой армии. Там он сблизился с Деникиным и написал для него большую записку «Борьба с большевиками в России и ее перспективы». В ней он пытался объяснить «ту глухую непопулярность Добровольческой армии, а частью и то ожесточение и озлобление против нее, которое замечается в народных массах Юга России».

Эта ненависть наблюдалась даже на Юге России, в богатых казачьих областях, а о Центральной России и говорить нечего.

После октября был период в полгода, когда население успокоилось и люди смотрели вперед с оптимизмом. Большинство считало, что они победили в революции и все их помыслы уже были направлены на то, чтобы обустроить жизнь согласно их представлениям о справедливом порядке. Никаких побудительных мотивов к войне у них просто не могло быть.

Было сделано много примирительных жестов: отмена смертной казни, освобождение без наказания участников первых антисоветских мятежей, в том числе их руководителей; предложения левым партиям образовать правительственную коалицию; отказ от репрессий по отношению к членам Временного правительства и перешедшим в подполье депутатам Учредительного собрания, даже отказ от репрессий против участников опасного мятежа левых эсеров в июле 1918 г. в Москве (были расстреляны лишь 13 сотрудников ВЧК, причастных к убийству посла Мирбаха).

В целях примирения Советская власть смотрела сквозь пальцы даже на нарушение официальных запретов: летом 1918 г. издавалась газета запрещенной партии кадетов, выходили газеты меньшевиков и анархистов. Даже после разгрома силами ВЧК «анархистских центров» в Москве Нестор Махно летом 1918 г. приезжал в Москву и имел беседы с Лениным и Свердловым.

За это время была проведена институционализация государственных структур, особенно армии. Партийные и неформальные вооруженные формирования были устранены. В Красной армии была установлена более строгая дисциплина, чем в старой армии после Февраля. Была создана гибкая и разнообразная система воспитания солдат, и действовал принцип круговой поруки (общей ответственности подразделения за проступки красноармейца, особенно в отношении населения)[208]. Белая армия – армия тоже нового типа – не имела за собой государства, и личный состав ощущал себя повстанцами.  Дисциплинарные механизмы старой армии перестали действовать, а новые надо было строить[209].

В.В. Крылов пишет об опыте других стран того времени: «Измельчание социальных интересов отдельных групп, примат фракционных интересов над общеклассовыми, эгоистических классовых целей над общенациональными ознаменовался в странах, где отсутствовал прямой колониальный режим (Иран, Китай начала ХХ века), величайшим социальным распадом, засильем бандитских шаек и милитаристских групп. Например, для китайцев привлекательность русской революции была в том, что она создала могучий общественно-политический организм, воспрепятствовавший распаду этой великой державы на манер Австро-Венгрии или Османской империи»[210].

Тот «могучий общественно-политический организм», что привлекал китайцев, тем более привлекал жителей России – даже тех, кому он был идеологически чужд. Дело тут и в идеологии, делающей упор на солидарности, и в самих философских установках (не потакать «гунну»), и в антропологическом оптимизме того момента. Кто знал композитора Г.В. Свиридова, прислушался бы. Он писал в своих «Записках»: «Художник различает свет, как бы ни был мал иной раз источник, и возглашает этот свет. Чем ни более он стихийно одарен, тем интенсивней он возглашает о том, что видит этот свет, эту вспышку, протуберанец. Пример тому — великие русские поэты: Горький, Блок, Есенин, Маяковский, видевшие в Революции свет надежды, источник глубоких и благотворных для мира перемен».

Но расширение пространства гражданской войны изменило ситуацию. Обе армии стали мобилизовать большие массы людей, среди которых было много неготовых и не мотивированных для войны. Было много мятежей и дезертиров, переходов в другой лагерь, много латентных конфликтов. Но отношения двух армий с населением кардинально различались. Белая армия действовала в России как армия завоевателей, и ее продвижение сопровождалось восстаниями. По словам историка Белой армии А.А. Зайцева в своей книге «1918: очерки истории русской гражданской войны» (Париж, 1934), вслед за белыми шла «волна восставших низов».

18 мая 1919 г., военный министр Колчака генерал А.П. Будберг записал в дневнике: «Восстания и местная анархия расползаются по всей Сибири... главными районами восстаний являются поселения столыпинских аграрников... В шифрованных донесениях с фронта все чаще попадаются зловещие для настоящего и грозные для будущего слова “перебив своих офицеров, такая-то часть передалась красным”»[211].

По выражению Т. Шанина, в России тогда возникло «межклассовое единство низов», которые отвергли проект белых – не по мелочам и не из-за жестокостей и казней. Он пишет, что белым становилось все труднее и труднее пополнять армию (люди, лошади, хлеб и фураж). В 1920 г. число новобранцев в Белую и Красную армии находились в отношении 1:5. Иными словами, красным крестьяне сопротивлялись намного слабее, чем белым. Под конец все силы у белых уходили на борьбу за самообеспечение – и война закончилась.

Все это надо учесть, не годится зарывать голову в песок. Это предисловие к едва ли не самой тяжелой теме революции – потрясающий приступ жестокости, который невозможно объяснить предпосылками, социальными противоречиями или идеологией. Если мы не продумаем это явление, то оно может снова нас посетить.

Эта сторона Гражданской войны была для нас закрыта, иначе и не могло быть. После этого потрясения большинство постаралось забыть этот ужас. Реалистические рассказы и воспоминания 1920-х годов после ВОВ почти никто не читал. Артем Веселый, который после Гражданской войны собрал огромное количество воспоминаний очевидцев и малую часть из них издал в виде книги «Россия кровью умытая», почти никому не известен.

Литература и кино заместили реальные образы художественными символами, как это было и после ВОВ. В начале 1950-х годов нынешнее старшее поколение еще получали от родственников осторожные, думанные-передуманные смыслы насилия в бою,  жестокости в отношении к безоружному, репрессий государства. Эти очищенные сублимированные объяснения тогда очень помогли молодежи. Мы много об этом думали. Но наши родственники и старшие друзья ушли, следующее поколение уже не владело смыслами – за ними не стоял личный опыт. Наша философия и литература не взялись перевести те смыслы на доступный рациональный и художественный языки, да и не было такого запроса. Все это хранили в памяти под замком.

Так и должно было быть, но теперь мы попали в такую паутину, что нам требуется знание, свободное от эмоций, как у разведчиков или врачей. Нам надо подойти к явлению, а не к личностям и даже не группам – хоть белых или красных, хоть ИГИЛ или правый сектор. Почти во всем мире накапливается потенциал потрясений и жестокости. Механизм этого сдвига если и не понять, то хотя бы надо найти приемы его притормозить или смягчить.

В 1930-х гг. разрушительные образы жестокости – и белых, и красных – были преобразованы в художественные смягченные образы. Позже натурализм, который пробивался в литературе в 1920-х гг., был совсем изъят, особенно из кино. Вспомним, например, «Тихий Дон» – этот фильм был очень важен, но он не подавлял разум картинами бесчеловечности.

Но получилось так, что во время перестройки идеологи антисоветского проекта оставили жестокость белых в забвении, а жестокость красных в Гражданской войне, государственных репрессий 1937-38 гг., советских солдат в Великой Отечественной войне и депортации ряда народностей представили не только в жанре натурализма, но и в гипертрофированных образах. 

 Эта программа «гласности» и «свободы информации» была разрушительной операцией против советского общества и привела (вместе с другими подобными операциями) к распаду советского народа, а потом и дезинтеграции общества постсоветской России. Все население получило тяжелую культурную травму, которая излечивается очень медленно.

Раз уж накопилась литература о проблеме жестокости в периоды глубокого кризиса, используем эти материалы, чтобы рассмотреть важное явление 1921-1922 гг. – красный бандитизм. Он красноречиво представляет сложные отношения между властью и населением, которые в нашей политологии практически не изучали и почти не упоминали.

Факты таковы. Почти полтора года, до февраля 1920 г., в Белом движении пост Верховного правителя России и Верховного Главнокомандующего Русской армией занимал адмирал Колчак. Его силы контролировали огромную территорию Сибири и Дальнего Востока. Советская власть на этой территории была ликвидирована летом 1918 г., так что институционализация Советов и других советских институтов не успела развернуться. Только что организованная Красная армия держала фронт в Поволжье и на Урале.

В Сибири было много переселенцев, прибывших во время столыпинской реформы, среди них были зажиточные крестьяне и кулаки. Советской властью многие из них были недовольны – продразверсткой, ограничением торговлей хлеба, – и в то же время они отвергали попытки возвращения прежних сословных порядков. Так возникло партизанское сопротивление армии Колчака – из разных групп крестьян, хотя основную массу составляли середники и бедняки. В городах, когда белые их занимали, ячейки большевиков и советские работники уходили в подполье, а много рабочих уходили в партизанские отряды. 

Партизаны действовали и на железной дороге, создавали заторы, иногда взрывали мосты, создавая серьезные трудности Белой армии. К весне 1919 г. партизанское движение расширилось, почти на всей территории Сибири, а летом-осенью превратилось в повстанческую войну, так что сформировались крупные соединения – партизанские армии. Кроме них были десятки отрядов средней величины и сотни небольших маневренных отрядов и групп. Целые уезды освобождались партизанами от белых еще до прихода Красной армии. В освобожденных районах создавались революционные комитеты или Советы. Но эти структуры, созданные в партизанском крае в процессе самоорганизации, и такие структуры, которые в Европейской России развивались полтора-два года в лоне большого государства, были различны.

Для представления сложившейся ситуации после восстановления Советской власти в Сибири возьмем фрагменты из трудов нескольких более или менее беспристрастных авторов. Читателям придется сделать усилие, чтобы разделить факты и нравственные оценки, которые дают нынешние авторы с высоты благосостояния и демократии ХХI века.

Вот короткая формулировка: «Помимо “упорядоченного” коммунистического террора жизнь Сибири во многом определяли стихийные бессудные расправы на классовой почве, известные как “красный бандитизм”. Он отнюдь не был исключительно сибирской особенностью, поскольку отмечался повсюду в стране, но в Сибири и на Дальнем Востоке был развит особенно сильно. Криминальный характер коммунистической власти ярко отразился в этом специфическом явлении, ставшем характерной и повсеместной чертой революционного и пореволюционного быта…

Десятки тысяч партизан и демобилизованных военных, привыкших к убийствам и грабежам, потерявших родных и друзей от рук колчаковцев, привнесли в общественную жизнь разнузданную мстительность. Порой она обрушивалась не только на “гадов”, но и на представителей власти, пытавшихся сдержать бандитизм. В условиях острого дефицита партийно-советских и чекистских кадров в Сибири масса партизан в 1920–1921 гг. оказалась в РКП(б) и органах ВЧК, превратив их в явно криминализированные структуры.

Для советской историографии было очевидно, что строительство большевистских органов власти осуществляли преданные коммунистической идее бескорыстные сторонники новой жизни — передовые, политически активные рабочие, крестьяне, интеллигенты. В действительности же новая власть, особенно в наиболее удалённых регионах, оказалась в основном составленной из неприспособленных к управленческому труду малограмотных карьеристов, среди которых не редкостью были личности с уголовным прошлым, всевозможные авантюристы и проходимцы»[212].

Таков образ, созданный фактами вместе с ценностными идеологическими связками.

Факты фиксировались и накапливались в докладах в органах ВЧК и РКП(б) в их архивах и из них получают материалы историки и создают свои тексты. В.И. Шишкин, историк, который много лет изучает проблему, пишет: «Анализ документов, имеющихся в архивных фондах названных органов, дает основание утверждать, что сведения, позволяющие правильно оценить причины возникновения, масштабы распространения и природу красного бандитизма, они получали вовремя и в должном объеме. В порядке подтверждения можно сослаться на отчет Сиббюро ЦК РКП(б) за март — апрель 1921 г. подготовленный для ЦК партии»[213]. Будем опираться в основном на его труды. Но надо сделать небольшой комментарий к трактовке явления «красный бандитизм» А.Г. Тепляковом – он, на мой взгляд, сделал ошибочные утверждения общего характера:

– Бессудные расправы (в частности, красный бандитизм) не могут возникнуть ни стихийно, ни на классовой почве, тем более, что они «обрушивались не только на “гадов”, но и на чекистов». Посмотрите сегодня на «правый сектор» или на ряженых «бандеровцев» – они возникли не стихийно и не в ходе классовой борьбы.

– Ошибочно утверждение, что «криминальный характер коммунистической власти ярко отразился в этом специфическом явлении». Автору не хватает воображения увидеть, что кроме криминальных есть и другие мотивы для расправ.

– Автор определил советскую власть как криминальную по причине «острого дефицита партийно-советских и чекистских кадров в Сибири… Новая власть, особенно в наиболее удалённых регионах, оказалась в основном составленной из неприспособленных к управленческому труду малограмотных карьеристов». С такой же логикой он мог бы назвать криминальной всю российскую интеллигенцию – грамотную и прекрасно приспособленную к управленческому труду, но которая уклонилась от службы в ВЧК и РКП.

– Автор пишет, что «десятки тысяч партизан, … потерявших родных и друзей от рук колчаковцев, привнесли в общественную жизнь разнузданную мстительность». Ай-я-яй! Какие эти партизаны малограмотные – месть у них разнузданная. В гражданском обществе это недопустимо. Далеко им до протестантской этики.

– А главное, что автор упрекает советскую власть за то, что красный бандитизм стал  «характерной и повсеместной чертой революционного и пореволюционного быта». Прекрасная идея – просто обезличить простонародье «медленным зверством, властью бичей и желез», и живи-поживай! Не получается. Когда элита нарушает общественный договор, то сначала вдруг множатся шайки разбойников, потом появляется Стенька Разин или Пугачев, потом появляются народовольцы с бомбами, потом организуется репетиция революции – организованные массовые волнения, потом цунами революций. Недовольство и упреки Февральской и Октябрьской революции этого автора ничтожны.

Вот воспоминания дочери Столыпина в октябре 1905 г.: «Народные бунты в деревнях усиливаются, крестьяне жгут имения помещиков, уничтожают все, что попадается им под руку: библиотеки, картины, фарфор, старинную мебель, и даже скот и урожай. Почти никогда крестьяне ничего не крадут, но ярким пламенем горят помещичьи дома, скотные дворы, сараи, амбары. Рубят в щепки, топчут ногами, ломают и рвут все, что владельцы, в надежде спасти хоть крохи своего имущества, выносят из горящих домов. Проезжая по железной дороге через Саратовскую губернию, можно было видеть из окон вагона ровную степь, освещенную, как горящими факелами, подожженными усадьбами»[214].

Осенью 1905 г. в Европейской России было разрушено около 3 тыс. поместий, 15% общего числа. А это еще была не революция, а «волнения». Объективный историк удивился бы тому, что Советская власть с ее ВЧК, РКП(б) и «малограмотными  карьеристами» сумела после режима Колчака за два года успокоить и обуздать красный бандитизм. И главное – успокоить и обуздать не расстрелами, а процессом жизнеустройства.

Продолжим описание. Советская власть вела борьбу с отрядами красных бандитов  иногда в судебном порядке, а иногда и с использованием вооруженной силы. В некоторых местностях эта опасность для Советской власти даже считалась главной. Под суд шли, бывало, целые городские парторганизации, нарушившие общую политическую линию. Несколько месяцев шла чистка милиции, местных ЧК и РКП(б). Из партии были исключены более 8 000 коммунистов, почти не было таких ЧК, из которых не изгонялись бы по несколько членов за различные преступления и злоупотребления.

Это была очень трудная операция, поскольку, как дал определение В.И. Шишкин, красный бандитизм «возник как реакция участников революционного подполья и партизанского движения на репрессии колчаковцев и выражение недовольства мягкой карательной политикой советской власти по отношению к бывшим контрреволюционерам».

Вот фрагменты из его книги:

«Жестокость колчаковского режима привела к тому, что у многих боровшихся с ним подпольщиков, партизан и повстанцев стремление к политическому реваншу стало сочетаться с жаждой мести, непосредственной расправы со своими политическими противниками. После разгрома Колчака и восстановления Советской власти особенно сильно такие настроения и адекватное им поведение выявились на Алтае, где партизанско-повстанческое движение носило массовый характер. Под давлением разбушевавшейся стихии и в целях ее нейтрализации партийное, советское и военно-политическое руководство Алтайской губернии 27 января 1920 г. разрешило коллегии местной губчека применять высшую меру наказания по отношению к злостным врагам Советской, власти. Вскоре на основании распоряжения председателя ВЧК Ф.Э. Дзержинского право непосредственной расправы было предоставлено всем губернским чека и ревтрибуналам Сибири, поскольку ее территория находилась на положении прифронтовой полосы…

Комиссия, которая по поручению Сиббюро ЦК РКП(б) в конце сентября — начале октября 1921 г., подготовила для пленума ЦК РКП(б) специальный доклад “О красном бандитизме”. Характеризуя обстановку, породившую в Сибири красный бандитизм, ее члены писали:

“В основной и первоначальной своей форме красный бандитизм является продолжением гражданской войны. Посредством его одна из групп населения сводит свои старые, со времен Колчака ведущиеся счеты с другой группой населения: рабочие со спецами, более или менее активно проявившими себя в колчаковский период, партизанские элементы деревни — с кулаками и прочими активно контрреволюционными ее элементами: „гадами“ на выразительном языке красных бандитов. Те меры борьбы, которые усвоила себе по отношению к контрреволюционным элементам Советская власть в Сибири, их не удовлетворяют, кажутся им слишком мягкими. Их собственные желания сводятся в сущности к поголовному истреблению их политических врагов, в лучшем случае к их поголовному изъятию и водворению в тюрьмы и концентрационные лагеря. Когда к концу первого года существования Советской власти в Сибири вполне обнаружилось, что органы ее не идут и не пойдут по этому пути, партизанские элементы решили взять на себя задачу расправы со своими врагами. „Бей гадов“ — основной лозунг красных бандитов во всей Сибири”…

Созданные в Сибири после ее освобождения от Колчака коммунистические ячейки и советские органы состояли преимущественно из крестьян, на практике доказавших свою преданность Советской власти, но имевших низкий уровень общей, политической и правовой культуры. Среди рядовых советских сотрудников и коммунистов было много малограмотных и элементарно неграмотных. Редко кто из этих людей знал советские законы, разбирался в них и тем более их чтил. В своей практической работе среди населения они не могли целесообразно и эффективно применять методы убеждения и принуждения, поэтому вскоре сделали упор на вторые в ущерб первым. В результате в течение 1920 г. в Сибири произошла стремительная эскалация государственного насилия, санкционированного советским законодательством…

Постепенный пересмотр взглядов руководящих партийно-советских инстанций Сибири на природу красного бандитизма, а затем и на методы борьбы с ним наметился в начале 1921 г. Наиболее отчетливо эта эволюция прослеживается в позиции руководства Алтайской губернии. Если в 1920 г. возникновение красного бандитизма объяснялось им преимущественно неэффективностью советской карательной политики и недовольством ею со стороны пострадавшего от контрреволюции населения, то уже в начале 1921 г. акценты стали существенно смещаться: приходит понимание того, что главными виновниками красного бандитизма являются коммунисты и советские работники»[215].

Вот фрагмент из этого отчета комиссии Сиббюро, посвященный красному бандитизму: «Отличительные черты красного бандитизма: 1) что он питается соками старой партизанщины, 2) что партийные массы в целом ряде мест разочаровываются в решительной борьбе Советское власти с различного рода контрреволюционными элементами и решают эту борьбу принять на себя. На этой почве отдельные члены организации собираются в особые группы, которые арестовывают и убивают тех лиц, которых они считают контрреволюционерами: кулаков отдельных лиц, которые когда-либо в прошлом служили у Колчака, чинивших те или иные неприятности отдельным членам нашей партии… В некоторых местностях группы товарищей, занимающихся красным террором, отливаются в особые нелегальные организации внутри партийной организации, устанавливают особую связь между собой, устраивают нелегальные собрания…

В отдельных редких, правда, случаях красный бандитизм вырождается в свою собственную противоположность и пополняет ряды действующих белых банд, причем комячейки становятся активными руководителями этих банд. Но эти явления имеют место в тех случаях, когда [в] крестьянских комячейках преобладает кулацкий элемент».

В.И. Шишкин отмечает, что Сиббюро уделила много внимания анализу социально-политических черт красного бандитизма. Комиссия Сиббюро пишет в докладе ЦК РКП(б):   «В красный бандитизм вовлекаются по преимуществу элементы, во времена Колчака активно боровшиеся в рядах партизан; социально это, следовательно, отчасти рабочие (не городские, а рабочие копей, рудников и прочий поселковый элемент) и преимущественно крестьяне из бедноты или выбитые из хозяйственной жизни колчаковским режимом и партизанщиной; иногда это элементы (большей частью партизанские вожди разного калибра), которых партизанщина пробудила и сделала политически активным».

Историк высказал важное суждение: «Трудно далось осознание того, что социальным источником и носителем красного бандитизма являлись не контрреволюционные или чуждые Советской власти элементы, а те слои населения, на которые опиралась диктатура пролетариата: разбуженная революцией и политически активная часть деревенской и городской бедноты, в том числе люмпенской».

Еще важный фактор: в разных регионах по-разному происходила социализация общностей – в зависимости от продолжительности жизни в атмосфере уже советского общества и государства. В.И. Шишкин пишет: «Весной 1921 г. дислоцировавшуюся на Алтае 26-ю Златоустовскую стрелковую дивизию сменила 21-я Пермская стрелковая дивизия, до того находившаяся в Европейской России. Порядки, царившие в Алтайской губернии, особенно произвол со стороны местных комячеек и отрядов особого назначения, поразили командиров и политработников Пермской дивизии. Они прямо заявили Алтайскому губкому РКП(б), что не привыкли к такому отношению к крестьянству, а часть дивизионных партийных организаций и беспартийных красноармейцев открыто выразила свое возмущение поведением местных комячеек и отрядов особого назначения…

Командующий группой войск, занятой подавлением Сорокинского мятежа, 7 марта 1921 г. отдал приказ всем местным волостным и сельским комячейкам, категорически воспрещавший им какие-либо самостоятельные действия. Их задачи ограничивались информированием воинских частей об обстановке на местах и оказанием содействия в проведении совместных операций. В приказе подчеркивалось, что любое самочинное выступление комячеек будет расцениваться как проявление бандитизма».

Это принципиально важный прецедент: командующий группой войск на кризисной территории категорически запретил первичным организациям РКП(б) какие-либо самостоятельные действия, он будет их расценивать как проявление бандитизма. Этот конфликт императивно определяет статусы и функции государства и политической партии. Это – огромный шаг в строительстве Советского государства и уточняет смысл таких символических понятий, как диктатура пролетариата.

С началом НЭПа в 1921 г. ситуация резко осложнилась: вошли в воздействие   противостоявшие прежде мятежи[216]. В «Исторической энциклопедии Сибири» объясняется состояние красного бандитизма в этот момент: «[Он] подпитывался антикоммунистическими заговорами, мятежами и партизанским движением, сопротивлением крестьян сбору разверстки и продналога. Пик Красного бандитизма пришелся на лето — осень 1921: Красный бандитизм охватил почти все уезды Сибири. Особенно сильно поразил районы антикоммунистических восстаний и бывшего антиколчаковского партизанского движения...

Летом 1921 на Алтае [Красный бандитизм] принял массовый характер из-за отмены продовольственной разверстки и внутриволостного перераспределения продовольственных излишков. Выражался в грабежах зажиточного населения и во внесудебных расправах как с реальными противниками коммунистического режима (заговорщики, повстанцы, партизаны), так и с политическими пассивными слоями населения (крестьяне, сельская интеллигенция, специалисты), и даже отдельными представителями советской власти (сотрудники судебных органов). В 1921 стал одной из главных причин и факторов возникновения белого бандитизма»[217].

Из описаний ситуаций, увязанных в непредвиденную проблему (красный бандитизм), можно выделить два разных периода – грубо, 1921 г. и 1922 г. В этих периодах доминировали (и сочетались) разные ценности активных групп, которые обозначались как «красные бандиты». После завершения военной кампании против сил Колчака  (начало 1920 г.) бойцы «красных» партизанских отрядов считали своим долгом разгромить и задавить носителей зла («гадов»), а также отомстить им за погибших и замученных. Они знали своих врагов и свои местности, поэтому были уверены, что враги  притаились и готовятся нанести удар.

Что задумала Советская власть в Москве, чтобы усмирить «гадов», они не знали, да и в Москве только начали разрабатывать доктрину и решения этой операции. Каковы же были мотивы партизан, у которых не было ни командиров, ни комиссаров из Москвы – они сами были и командирами, и разведчиками и мстителями. Их цель и главная ценность были – добить «гадов». Партизаны – не регулярная армия, они сами ставят цель и избирают тактику! Авторы, которые утверждают, что целью «красных бандитов» было ограбить зажиточное население, думаю, притворяются наивными.

Почти наверняка, что в то время в докладах ВЧК, Сиббюро и даже в дискуссии на Пленуме ЦК РКП(б) не фигурировал фактор состояния психики этой массы людей, получивших культурную травму. Их ценности были гипертрофированы, а их цели – мессианские. Но этого в ВЧК и ЦК РКП(б) не знали, хотя и чувствовали. Но наша нынешняя беда в том, что ценное знание этой проблемы наши гуманитарии игнорируют – не знают и не чувствуют.

Обсуждая явления жестокости, мы приходим к предположению, что это явление возникает в любой революции, независимо от ее цели, класса и идеологии. Различия в этом аспекте революций определяются масштабом жестокости и способами ее обуздания. Изучение этого явления актуально для всех культур и обществ, потому что все культуры и общества время от времени переживают глубокие кризисы. Тогда и происходит всплеск жестокости, которая превращается в один из общественных институтов и организуется как элемент системы. По своей структуре схожи и антибольшевистские мятежи эсеров, и карательные операции Колчака или Петлюры, и красный бандитизм, и погромы Махно. Поэтому полезно для сравнения вернуться к эпизоду, который относится к проекту Февральской революции. Здесь были сконструированы прототипы этих механизмов. 

Вот исторический факт, о котором теперь много пишут (даже болезненно много): 12 июня 1918 г. рабочие в Невьянске на артиллерийском заводе (7000 рабочих) подняли  восстание, а чуть позже начали восстание рабочие Ижевского и Воткинского заводов. Пишут много, но объяснения нет – почему? Их тяготы и беды военного и революционного времени были типичными (судя по описаниям, гораздо более легкими, чем в центральной России). Они тесно общались с эсерами и соглашались, что будет лучше «Власть Советам без большевиков». Но и это не может быть причиной для такого шага!  Почему идея сократить в Советах число большевиков и добавить эсеров толкнула рабочих залить кровью Прикамье, и уйти к Колчаку под красным флагом (!) – убивать и гибнуть? Ведь их собственная гибель была очень вероятна. Для такого шага у них не было никакого религиозного  озарения, ни классовой ненависти, ни нестерпимой несправедливости.

Вот актуальная проблема!

Множество авторов восхищаются героизмом повстанцев, смутно намекая, что они убивали и гибли за идею – остановить большевизм, как террористы Азефа и Савинкова хотели уничтожить зло монархии. Эти невнятные объяснения подтянуты за уши. Такие параноидальные мессианские идеи, которые были предметом интенсивных исследований на материале германского фашизма – это особый сдвиг психики, результат культурной травмы, нанесенной социальной катастрофой. Теперь некоторые авторы робко пишут: «Антибольшевизм прикамских повстанцев имел скорее морально-психологический, нежели политико-идеологический характер»[218]. 

Что это значит? Какая у них были необычные мораль и психология? Как можно даже через сто лет не изучить явление нашего общества и нашей культуры! Ведь эти явления периодически потрясают нашу жизнь, а теперь уже бродят вокруг нас неподалеку. И это не Признаки коммунизма или капитализма!

Вот вехи трагедии рабочих Ижевска и Прикамья. В современном описании городов Удмуртии упомянуто Ижевское восстание 1918 г.:  «Контрреволюционеры замучили и расстреляли (по официальным советским данным) около 9 тыс. чел., было уведено свыше 21 тыс. лошадей, 29 тыс. коров, сожжено более 3 тыс. жилых домов… Часть повстанцев вернулась в Советскую Россию, другая уехала в Калифорнию (США), некоторая часть осталась в Китае»[219]. Но разве они были контрреволюционерами! Совершенно наоборот, рабочие этих заводов в какой-то момент стали экзальтированными революционерами.

Историк Сибири в своей статье под названием «Белые под красным знаменем» прославляет успехи эсеров – генералов Колчака. Логика описания этих успехов и славы поражает, это крах рациональности. Но здесь нам важны факты. Автор пишет: «Ирония истории! Социалисты сражались в армии Колчака против большевизма, а в это время в тылу карательные отряды казаков-атаманов Красильникова и Анненкова вырезали целые деревни…

Они попали в трагическую ситуацию: сражаясь против красных, уже не хотели служить белым. Несмотря на страх перед возмездием, они начали сотнями уходить в леса к партизанам, лишь бы не оставаться у Колчака. Зимой 1920 г. более трех тысяч ижевцев вернулись в свой город на родной завод. Тогда их не стали расстреливать. Население Ижевска после ухода рабочих дивизий уменьшилось втрое, и на заводе некому стало работать. Красным нужны были руки квалифицированных рабочих.

В Сибири ижевцы и воткинцы тоже устраивались на местные заводы, но к ним относились как к предателям, калечили и убивали прямо в цехах. Сибиряки еще не видели красных, но зато вволю нагляделись на колчаковцев и люто их ненавидели. Ижевцы оказались между молотом и наковальней. В итоге рабочие-колчаковцы с семьями отступали все дальше, дойдя до Тихого океана…

По-разному сложились судьбы белых ижевцев. Многие рабочие по окончании Гражданской войны, после объявления большевиками амнистии решили вернуться на родину»[220].

Вот какие метания разрушали сознание «рабочих-колчаковцов». Ижевская бригада отказалась выступить на фронт, хотя ей ставилась важная задача захвата района г. Бузулука. Никакие уговоры и увещевания начальства не помогли, и об отказе бригады выполнить боевой приказ доложили Колчаку. 29 апреля 1919 г. ижевцы «начали самовольный уход». Все ушли домой. Но красные подходили к Ижевску, и ушедшие от Колчака «забрав имущество, жен и детей, уехали из завода, а оставшимся тоже нужно было спасать свои семейства». Они снова стали возвращаться к Колчаку – «судьба заставила их вторично бросить завод».

Из ижевцев сформировали дивизию. «22 августа Колчак лично прибыл в расположение дивизии, привезя с собой на нескольких грузовых автомобилях подарки — папиросы, консервы, варенье, какао и пр. … Во время Сибирского ледяного похода Ижевская дивизия постоянно действовала в арьергарде отступающей армии, обеспечив выход ее остатков в Забайкалье в феврале — марте 1920 г. Ижевцы и воткинцы оставались непримиримыми борцами с большевизмом вплоть до завершения гражданской войны на Дальнем Востоке в конце 1922 г.»[221].

Как можно это прославлять? Ведь перед нами трагедия 30 тыс. рабочих, которые ринулись воевать со злом, а попали в хаос идей и действий, а также вовлекли в бедствие свои семьи. Они были близки к эсерам и пошли за эсеровской дружиной из Союза фронтовиков, а в ноябре ушли к Колчаку. 18 ноября Колчак произвел переворот, эсеров стали репрессировать, а многих расстреляли. Как пишет историк, «сражаясь против красных, уже не хотели служить белым». Где логика? В июне 1919 г. Партия эсеров после переговоров объявила о прекращении вооруженной борьбы против Советской власти. Зачем же было рабочим воевать за Колчака? Много историков искали документы, письма, воспоминания повстанцев и их родственников – почему их не заинтересовали ход мысли этих людей, продолжавших убивать и гибнуть до конца 1922 года? В 1924 г. им объявили амнистию, и многие вернулись домой. «В конце 1928 г. на одних только Ижевских заводах из 19 тыс. рабочих насчитывалось 4243 человека, служивших в белой армии (у красных служило около 4 тыс. рабочих). Возвращающиеся ижевцы и воткинцы сохраняли негативное отношение к советской власти… Блокируясь с местными антисоветски настроенными специалистами и служащими, бывшие повстанцы представляли угрозу для властей. Вдобавок они не прерывали связи со своими белоэмигрантскими объединениями»[222]. Так, объяснения решениям воевать без эсеров и даже без Колчака, из истории выпадают. Пишут: «Победившее восстание быстро эволюционировало от “демократического пути русской революции” в сторону авторитаризма гражданской войны». Это факт, но объяснений нет.

Можно предположить, что воинская общность близких людей обладает сильным коллективным чувством – им легче погибнуть, чем разбежаться. Автор и Ижевска пишет: «В связи с занятием Красной Армией г. Ижевска и ликвидации там меньшевистского гнезда в 1919 г. во Владивосток прибыло около 350 рабочих, вывезенных из Ижевска меньшевиками, которые хотели таким образом сохранить свою “опору”. Прибывших рабочих направили на работу в вагоносборочные мастерские и поселили в рабочих общежитиях. Все они поддерживали меньшевиков. Каждый день на работе у станков и дома в общежитиях шли неустанные дискуссии. Небывалый разгул белогвардейщины, облавы и аресты революционных рабочих, зверские расправы белогвардейцев и интервентов — всё это сбросило пелену с глаз рабочих-ижевцев. В течение трёх-четырёх месяцев рабочих-ижевцев невозможно было узнать. От бывшей меньшевистской опоры не осталось и следа. В 1921 г. все рабочие-ижевцы организованно выехали из Владивостока к себе в Ижевск лояльными советскими гражданами»[223].

Другая проблема историков – бурный поток воспоминаний и апологий антисоветских движений и Белой армии, который, не давая обществу рационального знания, создает массовый когнитивный диссонанс. Особенно опасно нагнетание невежества и разрушение логики в школе. К чему такой выброс патетики и суррогата истории! Как будто снова начинается информационно-психологическая война. От этого все пострадают – и правые, и левые, и даже либералы. Жестокость Ижемского восстания, изуверство карателей Колчака и красный бандитизм – это тяжелая болезнь революции, которая может вспыхнуть и дать метастазы во всех общностях нашего нынешнего кризисного общества. В советское время эту болезнь лечили, а больных реабилитировали – и амнистиями, и условными приговорами, и забвением.

Некоторые авторы считают, что приговоры судов над партизанами, милиционерами и партийными и советскими работниками – участниками «красного бандитизма» – были слишком либеральными и даже приговоренным к расстрелу наказание смягчали до «расстрела условно на срок 1 года». Сегодня, на мой взгляд, трудно взвесить меру этих приговоров. Время было важным фактором. А.Г. Тепляков пишет: «Бывали, правда, случаи подчёркнуто жёсткого отношения к бандитствующим коммунистам, но они относились к более позднему времени. Например, рассмотрев 27 марта 1924 г. дело Жирова и Нежданова, организовавших в 1921 г. “подпольную ЧК” и обвинявшихся в расстрелах и грабежах, Сиббюро указало суду “не останавливаться перед вынесением высшей меры наказания”, а по итогам процесса постановило “настаивать перед ЦК РКП о приведении приговора в исполнение”»[224].

Реально, с самого начала НЭПа одной из главных была программа перехода от «революционного правосознания» к нормальной правовой системе со стабильными юридическими гарантиями. В острых дискуссиях резко возросла роль прокурора как стража революционной законности (эпитет «революционная» был вскоре тихо забыт). 6 февраля 1922 г. были упразднены ВЧК и ее местные органы. Все дела о преступлениях подлежали рассмотрению судами, административные органы лишались судебных полномочий. 25 мая ВЦИК принял «Положение о прокурорском надзоре». На него возлагалось, в частности, непосредственное наблюдение за деятельностью следственных органов, а также за деятельностью ГПУ. 31 октября было принято «Положение о судоустройстве РСФСР», упразднившее общие ревтрибуналы.

После окончания войны и спада волны бандитизма численность заключенных стало быстро сокращаться, хотя еще не остыли страсти после семи лет войны. На 1 января 1925 г. общее число лиц во всех местах заключения в СССР составило 144 тыс. человек, на 1 января 1926 г. 149 тыс. человек. Для сравнения: в 1905 г. в местах заключения России находилось 719 тыс. заключенных, а в 1906 г. 980 тыс. До срока в середине 20-х годов условно освобождались около 70% заключенных. Пополнение мест заключения было 30-40 тыс. человек в год (сравним: в 1996 г. к лишению свободы было приговорено 560 тыс. человек).

По опубликованным за рубежом данным, предоставленными антисоветской эмиграцией, в 1924 г. в СССР было около 1500 политических правонарушителей, из которых 500 находились в заключении, а остальные были лишены права проживать в Москве и Ленинграде. По многим признакам можно было понять, что стресс населения уже в 1922-23 гг. стал ослабевать.

А сейчас нынешний поток публикаций о мятежах и бандитизме пугает даже не бессмысленным реваншизмом, а распадом логики. На сайте «Белая гвардия» выложена большая статья, прославляющая Ижевское восстание. Есть общность приверженцев к Белому движению, их право. Но смыслы разных абзацев статьи между собой не стыкуются – это и вызывает тревогу. Вот пара фрагментов:

«Отступившие за Каму войска повстанцев в дальнейшем воевали с большевиками в составе Ижевской и Воткинской дивизий Белой армии адмирала Колчака. После поражения белых большая часть сражавшихся в их войсках ижевцев осела в Маньчжурии и США. Большинство же оставшиеся в Ижевске рабочих, разочарованных и возмущённых режимом террора, установленным властью правых социалистов, приветствовало вступающие в город части Красной армии. В Ижевске была восстановлена Советская власть.

12 августа 2009 года в Ижевске состоялось торжественное открытие мемориальной доски в память об участниках Ижевского восстания 1918 года. Она установлена на фасаде здания бывшего Генеральского дома, где располагался штаб восстания. В церемонии открытия участвовали представители Администрации Ижевска и Удмуртской епархии РПЦ»[225].

Трудно понять, кого торжественно чествует Администрация Ижевска? Тех, кто установили режим террора и ушли к Колчаку, а потом осели в США, – или большинство оставшихся в Ижевске рабочих, которые приветствовали вступающие в город части Красной армии? Или теперь мы должны одинаково почитать и тех, и других?

Такой же диссонанс присутствует и в лирических публикациях. Например, журналисты собирают биографии участников восстания и приписывают давно умершим людям их оценки своих действий во время Гражданской войны. Вот, фрагмент рассказа «Уцелевшие», о нескольких жителях Ижевска:

«…Это строки из стихотворения, посвященного памяти Александра Александровича Попова, — одного из тех ижевцев, кто в 1918 году участвовал в антибольшевистском восстании… За спиной детство и юность в Ижевске, работа, защита родного города от большевиков… В колчаковской газете “Русская армия” за 3 августа 1919 года опубликован приказ о награждении подпоручика Барнаульского стрелкового полка Александра Попова…

Александру Попову повезло, ибо он вернулся в Ижевск… На глазах этих людей менялась жизнь, исчезал привычный ее уклад, уходили в прошлое полусельские-полугородские черты Ижевска. И возводились новые дома на уже переименованных улицах, и рождались дети, а затем и внуки — игравшие в Чапая, вступавшие в ряды юных пионеров-ленинцев, в ленинский опять же комсомол…

Вернувшихся из Сибири, с Дальнего Востока или из Маньчжурии бывших колчаковцев и беженцев от большевиков новая власть, как могла, высмеивала в газетных заметках, любительских спектаклях-агитках…

Меж тем на каждого вернувшегося чекисты завели свое дело, бывших бойцов Ижевской и Воткинской дивизий армии Колчака и военных чиновников поставили на учет… В 1924-м объявили амнистию тем, кто сражался на Дальнем Востоке, опять же на почте, возобновившей регулярную работу, руки не доходили до перлюстрации всех писем из Харбина, соскучившиеся по родине ижевцы и воткинцы порой слали родным и друзьям не только письма, но и листовки…

Александру Александровичу Попову повезло: он не был арестован, прожил долгую жизнь и упокоился в родной земле в 1970 году… А сегодня в Ижевске живут уже праправнуки Александра Александровича Попова — это их родной город защищал он когда-то»[226].

Человек упокоился в 1970 г., он, похоже, не оставил мемуаров – зачем говорить за этого человека? И откуда видно, что праправнук этого человека рад, что его прадед «защищал родной город» от большевиков, а не от Колчака? И не годится – тыкать внукам и правнукам, что они  «играли в Чапая, вступали в ряды юных пионеров-ленинцев и в комсомол». Может, их еще начнут попрекать, что они на фронте воевали в рядах Красной армии, а не в армии Власова? Чего хотят эти авторы – растравить давно зажившие раны?

Для нашей темы важна такая картина: после Октябрьской революции были надежды на формирование политической системы на основе коалиции с близкими социалистическими партиями и посредством компромиссами удержать правые партии в рамках «холодной войны», без крупных вооруженных столкновений. Не получилось – интервенция (Антанты и Германии, Польши и Японии и др.) вовлекла все силы Февральской революции в Гражданскую войну. Эта война принесла огромную разруху, бедствие для всего населения и массовую гибель – от военных действий, «молекулярного» насилия и, главное, от эпидемий. Главным источником бедствия было резкое ослабление государства. Через год стало очевидно, что материальные, людские и духовные ресурсы Белых армий иссякают, а Красная армия и ее потенциал растет.

Сложное положение дольше сохранялось на обширных территориях в Сибири, на Украине и на Юге – там, где шла партизанская война или действовали сложившиеся после Февраля армии националистов. Завершение войны сочеталось со сложными изменениями: демобилизацией армии (5,5 млн. человек), выхода из «военного коммунизма», введения НЭПа, реабилитации массы людей, прошедших через жестокую войну с соотечественниками – непосредственно или косвенно. Если представить объем и сложность работы проектирования и реализации всех этих задач, надо признать, что Советское государство, партия большевиков с их «попутчиками» и само советское общество.

Принципиально важный результат пяти лет с 1917 г. состоит в том, что сформировался культурно-исторический тип, получивший имя «советский человек». Общности, которые были конкурентами или антагонистами советского человека, были после Гражданской войны «нейтрализованы», подавлены или оттеснены в тень – последовательно одна за другой. Этот культурно-исторический тип сохранил историческую Россию и совершил такой военный и мирный труд, что с его плодами мы успеем вылезти из нынешней трясины.         Глава 9. Проект Октябрьской революции: сборка исторической России в форме СССР