Загадки истории: Дело о графском черепе [пятничное]

Как нам всем хорошо известно, у знаменитого младшего счетовода Порфирия Фета был какой-то однофамилец - поэт Афанасий Фет. В отличие от знаменитого Порфирия, Афанасий очень много писал. И стихов, и трудов по практическому сельскохозяйственному изготовлению хлебной водки, и писем понаписал вагоны, да ещё, неугомонный, воспоминания оставил. До того ревновал к славе великого Порфирия Фета, что все свои творения Афанасий публиковал и даже получал за это деньги. Конечно, полностью затмить Порфирия Афанасию не удалось и стихи его из-за этого были "проникнуты тонкой грустной лирикой журавлиного клина".

А я человек такой - попались мне в руки воспоминания этого самого Афанасия Фета, я и стал их внимательно, как у меня водится, читать с карандашом, иронично выгибая соболиные брови свои в различных мемуарных местах. Скажу прямо - окажись у меня в лапах сам поэт Афанасий, уже через час мы сидели бы с ним за одним столом, я бы курил, глядя в окно, а он подписывал бы чистосердечное.

Прочь мечты. Приходиться работать не с живыми людями, а в бумагами. Только что прочитанное у Фета заставило меня кричать и пить воду одновременно в течении получаса.

Перехожу к сути. Дружил Афанасий Фет со всеми подряд - такой уж был характер у человека. Поэтому никто не удивлялся его дружбе с графом Львом Николаевичем Толстым. Который тогда ещё не был маститый морализатор и кудесник, а был 29-летний молодой талантливый автор с кудрями до плеч. И вот сидит грустный Афанасий в гостях у талантливого молодого Толстого, который только что вернулся из физкультурного кружка, в котором поднимал гири и прыгал через "козла": свежий такой ещё, холостой граф, брат Николай Николаевич при нём. Пьют коньяки, беседуют про скорую отмену крепостного права, касаются отношений полов между собой, короче, безумствуют и сверкают гранями.

И заходит на квартиру к Толстым некто Осташков, известный охотник на медведей, живая легенда. С порога начал: "поедемте на охоту, господа, зима уже, а мы всё на нормальной охоте не были, поедемте, а, убьём медведей всяческих, а то мне они уже буквально снятся по ночам, будоражат и манят, окаянные! Медведицы стали сниться, до того дело дошло... Поедемте и всех поубиваем!". Конечно, все гости решительно кинулись в дверь, начать немедленно охотиться. Унылого Фета с собой почему-то не взяли. Оставили на квартире. Понятно, не Порфирий же, чего этого Фета с собой на охоту брать?!

Однако Лев Николаевич,выбегая, как пишет сам Фет: "Выпросил у меня мою немецкую двустволку, предназначенную для дроби". Я так думаю, сказал: "Давай сюда своё ружьё, Фет! А то застрелисся от безделья тут без нас, а мне дробовик очень нужен в охоте на медведя!". А потом, принимая дробовик, добавил, в сторону глядя, "Эх, Афоня, всем ты хорош, но не Порфирий, нет!".

Вооружённый двустволкой с дробью (дробовое ружьё в охоте на вытравленного из берлоги медведя вещь необходимая: ну там, не знаю, сигнал какой подать или посвистеть в дула, чтобы не скучать, а то зачем она вообще?) Лев Николаевич взял с собой ещё какое-то ружьё, но о нём вспоминалось потом всеми как-то туго и неохотно.

Поставили Льва Николаевича у дерева и велели вокруг всё хорошенько оттоптать, чтобы было удобно, если что вступить с медведем в рукопашную схватку. Но кудрявый Лев Николаевич решил не оттаптываться, а напротив, хитро затаиться со своим дробовиком в сугробе и бить всех медведей кучно.

Подняли из берлоги огромную медведицу и погнали прямо на сугроб, в котором возился с арсеналом будущий автор "Воскресенья" и отец 11 что ли детей. Разъярённая медведица, конечно, выбирала недолго и ринулась на Льва Николаевича. "Спокойно прицелясь, Лев Николаевич спустил курок, но вероятно промахнулся..." - меланхолично пишет Афанасий Фет. Выстрелил граф во второй раз и видимо ранил опасного хищника. Несильно ранил, как-то только подразнил. Медведица с разбега повалила графа и побежала дальше. Отклониться от удара граф не смог - он же в неоттоптанном сугробе сидел, а теперь лежит и смотрит на голубое безразличное небо проницательными глазами.

Получить по туловищу удар массой до 400 кг и при этом элегантно свалиться, не потеряв сознания - это чудо. Здоровая порода и регулярные занятия физкультурой спасли Льва Николаевича для нас. Писатели позднего времени, не говорю уже о своих современниках, способны ли они были на такое?! Смог бы Чехов задушить руками питона на Цейлоне, а Горький разорвать пасть аллигатору во время своих американских гастролей?

Сомневаюсь. Дело здесь, конечно, не в масштабах талантов, а в регулярности посещения физкультурного кружка с гирями и козлом.

Вернёмся к графу. Граф лежит в сугробе, сбитый медведем, и мысленно в шестой раз переписывает "Войну и мир". А что ему ещё делать, раз медведица вернулась "назад, и старалась прокусить череп ранившему его охотнику" (это опять спокойный Афанасий Фет выступил с мемуарами своими). Меня тронуло слово "старалась". Видимо, впервые такой череп у неё в зубах оказался матёрый. Прежние черепа при сдавливании медвежьими челюстями испытания не выдерживали и с первого раза, а вот череп Льва Николаевича не подводил, держался на сжатие и разрыв. И это всё при том, что, как указывает мемуарист, лёжа в снегу, "Толстой мог оказывать только пассивное сопротивление..."

Пассивное сопротивление прокусыванию черепа удалось на все сто. "Зверь смог дать только одну замечательную хватку, прорвав верхними зубами щёку под левым глазом и сорвав нижними всю левую половину кожи со лба" Льва Николаевича. От дальнейшего ужаса медведицу предостергли крики спешащего на помощь к поедаемому писателю упомянутого Осташкова, который опытно прогнал медведицу с тела прозаика и убил её только на следующий день, безжалостно настигнув после погони.

Кроме удивления по счастливой крепости черепа Льва Николаевича, оказавшего пассивное сопротивление прокусыванию, стоит удивиться тому - куда ж шрамы то делись в последствии у Льва Николаевича? Скальпированный зубами лоб - это не спишешь на "почесался в бане". Короче, томлюсь в загадках. У настоящего Толстого должны были быть шрамы от зубов под левым глазом и шрамище от пришитой левой половины кожи лба. Сейчас с лупой иду по следу загадки. "Дело о графском черепе." Не пытался ли в своих воспоминаниях Афанасий Фет послать нам некий тревожный сигнал, тревожное предупреждение?

Для любопытствующих: "Русский вестник", 1883, вып.205

Небольшое добавление от Bledso: история (а особенно, предыстория) жизни Афанасия Афанасьевича - это сам по себе захватывающий роман. Эдакий средневековый романтизм с русским колоритом. Постараюсь подобрать материал на досуге. Интересная у людей жизнь тогда была.

Афанасий Афанасьевич в имении Воробьёвка Курской губ.