Вход на сайт

МЕДИАМЕТРИКА

Облако тегов

Китай. Как много в этом слове (16а)

Аватар пользователя shed

Никогда больше не увидеть мне той провинции Шаньси, почти наглухо закрытой для иностранцев, какой она была тридцать лет назад. Не брать с боем тот же разбитый вагон… Не выпить водки с полицейскими, которые приехали забирать тебя из запретного для иностранцев района, но, обрадовавшись возможности поговорить с понимающим тебя иностранцем, все расспрашивают тебя про жизнь в стране Сулянь (китайское название Советского Союза), а под конец оставляют тебя ночевать в запретной зоне под честное слово, что утром уедешь…

В предыдущих (уже давнишних) материалах о лёссе (http://aftershock.news/?q=node/208146, http://aftershock.news/?q=node/211071 ) своими впечатлениями о Китае, - вековой давности – делился Владимир Обручев, прошедший/проехавший по Поднебесной в двухгодичной геологической экспедиции 13 625 километров. В данном материале Китай Теперешний мы увидим в восприятии Владимира Малявина, - человека, уже много лет живущего среди китайцев и постигающего их мир. Не только внешний, но и внутренний..

В постижении этом он продвинулся настолько далеко, что большинству из нас, - людей без специальной «китайской» подготовки, - с наскоку его тексты не даются. Поэтому ниже приводится мой укороченный и упрощенный вариант его статьи (в 5 частях) от 2014 года «Снова лёсс». Вот отсюда:

- http://sredotochie.ru/snova-lyoss-chast-1/

- http://sredotochie.ru/snova-lyoss-chast-vtoraya/

- http://sredotochie.ru/snova-lyoss-chast-tretya/

- http://sredotochie.ru/snova-lyoss-chast-chetvertaya-derevnya-dunbicun/

- http://sredotochie.ru/snova-lyoss-chast-pyataya/

«Упрощенный» – не в том смысле, что я пересказываю текст Малявина своими словами, а в том, что из его текста мной взяты лишь отдельные куски (не обязательно по порядку), в которых автор не слишком глубоко погружается в специфику китайской души :)…

… В России изначально лес. А в Китае изначально лёсс. Изначальное не преходит, к нему можно только возвращаться.

Вот и меня, признаться, все время тянуло на Лессовое плато, где я когда-то путешествовал и многое для себя открыл в этом «замочке с секретом» под названием Китай. Летом нынешнего года я поехал туда в третий и, наверное, последний раз. Об этой новой поездке по лессовой стране, колыбели Срединного царства, и пойдет речь.

Только сейчас я понял, почему я люблю путешествия под знаком дежавю. В них есть как бы два слоя впечатлений и оттого свой особый драматизм.

Сначала узнаешь, что личная память хранит только безвозвратно ушедшее. Она – мать ностальгии и меланхолии. Истина печальная, но заставляющая внутренне собраться, настроиться на возвышенно-элегический лад.

Применительно к такой стремительно меняющейся стране, как сегодняшний Китай, она справедлива вдвойне. Никогда больше не увидеть мне той провинции Шаньси, почти наглухо закрытой для иностранцев, какой она была тридцать лет назад.

Не проехаться в переполненном деревенском автобусе, где местные поселяне после долгих споров обязательно ссадят тебя в неправильном месте.

Не увидеть надсадно пыхтящих паровозов, не подремать в дергающемся и качающемся вагончике с деревянными лавками, устало отвечая на вопросы попутчиков, которые, узнав, что со тобой можно поговорить, по очереди задают тебе одни и те же вопросы: сколько тебе лет, откуда ты и сколько у тебя детей.

Не брать с боем тот же разбитый вагон, потому что поезд проходит раз в сутки, а ехать надо. Не ловить изумленных взоров окружающих. Не провести бесплатно ночь на лавке в старинном доме в окружении роскошной облупившейся резьбы пятивековой давности.

Не выпить водки с полицейскими, которые приехали забирать тебя из запретного для иностранцев района, но, обрадовавшись возможности поговорить с понимающим тебя иностранцем, все расспрашивают тебя про жизнь в стране Сулянь (китайское название Советского Союза), а под конец оставляют тебя ночевать в запретной зоне под честное слово, что утром уедешь.

Теперь все по-другому. Люди равнодушно проходят мимо. Мчат по гладким рельсам быстрые поезда. И профессиональный гид за кругленькую сумму водит тебя среди лакированных новоделов, рассказывая, как хорошо здесь все отреставрировали: «теперь красивее стало».

Китай теперь – это промзона и Диснейленд, где пространство реальной жизни принципиально отсутствует. Но не нужно отчаиваться. Вся хитрость или, если угодно, мудрость жизни состоит в том, чтобы догадаться, что память хранит как раз то, чего не было.

И тогда происходит, как говорили древние, метанойя, переворот в видении мира.

Знакомое и привычное оказывается несущественным, призрачным, и внутреннему взгляду открывается то, что лежит за горизонтом восприятия.

Не это ли чувство открытия родного простора мира сопровождает первый проблеск нашего сознания в детстве и остается с нами навсегда? Не наполняет ли оно душу безумным восторгом даже ценой почти невыносимого в его ясности сознания, что все проходит? Этот восторг возвращается – всегда нечаянно – как забытое Начало.

Китай, как вся Азия, тем и велик, и прекрасен, что в нем забытая древность нежданно-негаданно сама врывается в жизнь людей.

Вот несколько лет назад недалеко от столицы провинции города Тайюань, на горе Мэншань, какой-то прохожий разглядел гигантскую статую Будды. Местные жители про нее давно забыли, ученые думали, что она разрушилась веков семь тому назад, а Будда просто зарос кустарником и покрылся слоем лесса. Только голова у него отвалилась и пропала.

Теперь статуя снова сидит перед посетителями, выставив к народу свои растрескавшиеся каменные коленки высотой в два человеческих роста. А голову к ней приделали новую, и видно, что не родная. Сумели все-таки испортить тайну…

Большой Будда на горе Мэншань

Спустя несколько дней упросили водителя, возившего нас по окрестностям города Пинъюань, отвезти нас в его родную деревню километров за 30 от города. Долго ехали по проселку среди холмов с террасами, словно разлинованными по линейке. Проплывали мимо лессовые надолбы похожие на руины древних башен, старинные храмы, заваленные по самую крышу хворостом, древние ворота в исчезнувшие усадьбы.

Вдруг машина остановилась, и водитель говорит: «Тут пару недель назад обвалилась стена холма, а из-под нее проступили будды». Смотрим на стену: на ней и вправду стоят рядами четко вырезанные лики века шестого или седьмого, когда в этих краях у буддистов был сильный строительный зуд.

Лики будд, выступившие из-под обвалившегося склона холма

Рядом развалины древнего монастыря с пещерами. А дорога уводит дальше в глухомань, и сколько там запрятано таких «диких» следов старины, один бог знает.

… В этом мире всякий звук – эхо, всякое слово есть след другого слова, всякое высказывание – иносказание: иное сказание и сказание об ином. Выбирать не нужно, да и не успеешь выбрать. А мудрый умеет не выбирать. Остается расслабиться.

Но нужда, как положено, оборачивается добродетелью: расслабление позволяет прикоснуться или даже, лучше сказать, со-прикоснуться с бездной иного. Таково кратчайшее определение китайской мудрости.

… В калейдоскопе достопримечательностей Шаньси выделяется деревня под названием Дунбицунь. Деревня старинная, свое происхождение ведущая от крепости времен династии Суй (рубеж 6-7 вв.).

 Деревня закована, как воин в панцирь, в камень, и не простой камень, а «древний». Все подлинное, старинное: и узкие улочки, выложенные грубыми булыжниками с полным равнодушием к удобству пешеходов, и высокие, щербатые, пыльные стены, и обложенный каменными плитами пруд у дороги с покосившимся тополем-патриархом в два обхвата.

А крепость и сегодня стоит на южном краю деревни, уже обросшая храмами и непременной театральной сценой при них. Под крепостью сохранились прорытые еще в те стародавние времена подземные ходы. На другом, северном, конце деревни – еще один комплекс укреплений с храмами и башнями. Между ними и лежит деревня, обнесенная высоким, почти отвесным валом. Мягкий, хрупкий лесс крепко держит форму.

Главный храм крепости посвящен богу с экзотическим именем Кэгань. Очень похоже на тюркского кагана. Вообще говоря, поклонение иноплеменному воителю широко распространено в местном фольклоре. Известно, что в начале 6 в. здесь действительно расселялись тюркские племена, а до них в этих краях обитали кочевники сюнну. Еще одно напоминание о не очень видном, но крайне важном обстоятельстве: на Лессовом плато, этой «колыбели» китайской цивилизации, всегда, еще с возникновения царства Цзинь, сосуществовали и смешивались разные народы, земледельческие и кочевые. История же Шаньси – наглядная иллюстрация силы и жизненности империи в евразийской перспективе. 

В Дунбицунь удивляет полное отсутствие туристского гламура. Нигде не увидишь перекрашенной или обновленной детали, нет даже безграмотных англоязычных надписей.

Дома стоят спинами друг к другу, словно укрывая толстыми стенами и массивными карнизами свое священное интимное пространство, каковое и есть пространство жизни. Там же, внутри, спрятаны все украшения и благие символы: они предназначены только для жильцов дома.

Нет даже сувенирных лавок. Только в одном месте три пугливых сестренки у крыльца продают какую-то мелочь. Стойкое ощущение заброшенности и запущенности, усиливаемое присутствием всюду полуразвалившихся, занесенных лессом построек, плавно переходящих в уступы лессовых холмов.

Царство аскетически-суровой древности, которая, правда существует не сама по себе, а как бы теряет себя в безмерной массе Земли.

Улочка в Дунбицунь

… Нигде больше земля не обнажает себя так смело и откровенно, как здесь, на Лёссовом плато, где она словно встает на дыбы и обретает вертикальное измерение. 

И нигде в Китае не почитают землю так преданно и усердно: на каждой улице к стене приделан алтарь с глиняной статуей божества земли (таков же главный здесь бог Кэгань), и повсюду в отвесных склонах холмов, как в живой плоти земли, устроены пещеры побольше с такими же алтарями.

Алтарь божества земли в стене лёсса у деревни.

А пустота пещеры указывает на метаморфозу самой Земли, ее высшее назначение: быть прообразом Неба. Недаром в притче Чжуан-цзы сказано, что земля прозрачна и мудрый прозревает в земной массе небесную пустоту…


Статуи в монастыре Шуанлиньсы

В Шаньси есть богатая традиция скульптуры разных жанров и эпох.

В этот раз я посетил три выдающихся памятника этого искусства: даосский пещерный храм на горе Луншань (Драконья гора), Цзиньское святилище в окрестностях Тайюаня и монастырь Шуанлиньсы близ Пинъяо. Но сначала несколько слов об особенностях китайской скульптуры.

В Китае скульптура не считалась высоким искусством, и там не сложилась теория ваяния, которая могла бы предоставить эстетические критерии для оценки скульптурных изображений. За редким исключением мы даже не знаем имен создателей статуй.

Тому есть несколько причин.

В ваянии слишком важны материальная сторона искусства, элемент ремесленничества и кропотливого физического труда, чтобы оно могло угодить вкусам ученой элиты Китая, приверженной «недеянию» и одухотворенной легкости творчества.

Кроме того, скульптура в Китае так и не порвала с наследием первобытной магии: скульптурные образы в Китае служили религиозным или квазирелигиозным (если считать таковыми конфуцианские идеалы) представлениям и обрядам, выполняли не эстетическую, а прежде всего практическую функцию. Их ценили за то, что они воплощали в себе святость как силу духовных метаморфоз, способную одаривать благодатью и защищать от нечисти.

Но конфуцианская элита Китая, воспитанная в духе этического, светского по природе рационализма, относилась к подобным взглядам с опаской и скепсисом. Скульптуру она скорее терпела, чем любила.

Отсюда коренной, врожденный изъян китайской скульптуры: последняя, строго говоря, едва ли может считаться таковой, поскольку не является пластически законченной формой. Что и удостоверяется со всей наглядностью пренебрежением китайских скульптуров к пропорциям и пластической цельности тела.

Последнее служит только куклой, знаком идеи или воли, а потому выстругивается из дощечки (фигурки в древних захоронениях), собирается из готовых частей (гвардейцы Цинь Шихуана) или намазывается на деревянный шест (терракотовые скульптуры в храмах), имеет чрезмерно длинные руки или плоский торс и т.д.

Традиция создания гигантских статуй демонстрирует равнодушие к естественной перспективе и даже намеренное ее отрицание. Скульптуры, как и все образы китайского искусства, принадлежат миру сновидений или, если быть точным, просветленного сна в вездесущей центрированности бытия, когда все оказывается одинаково близким и далеким.

… В Китае нет тождественного себе индивида, но только двуединство отца и сына, господина и слуги, матери и ребенка.

Божество и начальник не могут явиться без свиты.

Святой подвижник немыслим без облака, дерева или даже фантастического зверя.

Итак, важнейшие свойства китайской скульптуры – неприятие физического объема и тяготение к двухмерному, плоскостному изображению, а также подчеркнутый динамизм образов, придание пространственной форме временного измерения.

… Эта способность даже побудила Клоделя заключить, что китайцы «буквально строят свои сады из камней. Они не живописцы, а скульпторы.

Камень, способный создавать выпуклости и углубления, по разнообразию своих планов, форм, контуров и рельефов казался им более послушным и пригодным для создания человеческого убежища, чем растение».

Как явствует из тех же слов Клоделя, китайцы были скульпторами лишь в той мере, в какой работа ваятеля сродни труду резчика[1] и – уже в отдаленной перспективе – зодчего.

Но все же китайское восприятие мира по-новому ставит вопрос знакомый всем эпохам человеческой истории от Лао-цзы до авангарда: существует ли всеобщая морфология пространственности, равно как и универсальный язык звуковых модуляций? Как войти, да и нужно ли входить, в мир первичных «микросмыслов», таящийся под коркой привычных, предметных значений?

«О, дум уснувших не буди.
          Под ними хаос шевелится
…»

Возможно, мы наталкиваемся здесь на подлинные истоки китайского мотива служения как прояснения внутреннего взора.

Во всяком случае виды служения могли бы служить удобным критерием классификации китайских скульптур.

Последние в большинстве своем предстают слугами (хозяина могилы) в чистом виде, как в случае с погребальной пластикой или свирепыми воинами, охраняющими вход в могилу или в храм, или свитой божества, или чиновниками, которые тоже несли службу, порой чисто техническую: такова статуя создателя ирригационной системы Ли Бина (Сычуань), установленная в 165 г. для измерения уровня воды (затем погребенная в песках и недавно обретенная вновь, как и заведено в Китае). (есть о нем материал у меня - shed )

Объем в ней обозначен только складкой халата. Отсюда откровенный схематизм этих образов или, если взять стражей могилы, нарочитое подчеркивание их ярости и силы.

Отдельная категория статуй – божества и будды. Эти никому не прислуживают, но несут, так сказать, вахту всемирного милосердия и тем удостоверяют свое превосходство и самодостаточность.

Служение требует самоумаления.

Пещеры Драконьей горы хорошо демонстрируют религиозный смысл китайской скульптуры. По преданию, в 1234 г. в это глухое, почти неприступное тогда место пришел даос Сун Дэфан из новой даосской школы «Цюаньчжэньцзяо» (Учение о полноте подлинного). Здесь он обнаружил пещеру с тремя древними статуями даосских богов и надписью над ними «послушник Сун».

Увидев в своей находке перст судьбы, Сун остался в этом месте и за несколько лет с помощью учеников создал в пещерах по соседству несколько скульптурных композиций из камня. Двигало им, скорее всего, желание оставить вечносущий образ – точнее, тень, отсвет – истины Дао.

Легенда, если кто помнит начало этих заметок, в чисто евразийском духе: встреча с незапамятной древностью побуждает возвестить о правде не столько современникам, сколько неведомому будущему прямо по завету Ницше: «отдаленное будущее есть мера сегодняшнего дня».

Сун Дэфан не ошибся: его скульптуры, хотя и не без потерь, дошли до наших дней, и дают редкую возможность увидеть, как китайцы философствовали посредством пластических образов.

Пещера со статуей Сун Дэфана и прислужницей в дверях

Скульптуры Драконьей горы сработаны довольно грубо. Они служат, скорее, иллюстрацией к метафизическим идеям. Рассматривать их нужно, как всегда в Китае, в их композиционном единстве.

На переднем плане находятся три пещеры, расположенные друг над другом, т.е. в иерархическом порядке.

Выше всех и самая труднодоступная – пещера с алтарем «Владыки пустоты» – высшего даосского божества. Верховный владыка даосов сидит в медитативной позе и сегодня не имеет головы. Впрочем, еще столетие назад голова была на месте, и по старым фотографиям видно, что лицо у повелителя пустоты было вполне заурядным – как у обычного земного чиновника.

Перед нами образ без-образного, который самой своей обыденностью устраняет сам себя и именно поэтому таит в себе пустотную силу чистого превращения «из пустого в пустопорожнее». Если учесть, что статуя не просто «символизирует» эту силу мировых метаморфоз, но самим своим присутствием порождает и воплощает ее, то можно представить, какое благоговение она вызывала у ее даосских почитателей.

По обе стороны от хозяина этих, как говорили в Китае, «пещерных небес» стоят на пелене облаков двадцать даосских святых из линии «Цюаньчжэньцзяо». На стене пещеры – полустертые письмена даосского сочинения о «сокровенном неводе», раскинутом Владыкой Пустоты:

«В имеющемся есть отсутствующее. В отсутствующем есть имеющееся…
Спонтанным покоем недеяния достигается всякая польза…
Слушай не ушами, смотри не глазами, вникай посредством Беспредельного».

Вторая сверху пещера, самая большая из всех, посвящена так называемым «Трем Чистым» – трем верховным божествам даосизма. Голова в этой троице сохранилась только у седобородого Старого правителя – обожествленного Лао-цзы. Есть там и статуи Матери-правительницы Запада и правителя Востока. На потолке парят в облаках драконы.

В нижней пещере находится, наверное, самая необычная статуя: святой лежит на боку с поджатыми к животу ногами. Так у даосов полагалось медитировать во сне.

По преданию, статуя представляет «преображение в лежачей позе». Речь идет о духовном преображении или «обретении Дао» в состоянии то ли глубокого сна, то ли на смертном одре.

Памятник даосу, пробудившемуся во сне

У изголовья и в ногах святого стоят два прислужника. Трещина, проходящая по стене пещеры, рассекает статую надвое: непредвиденная, но поразительно уместная деталь, ведь преображение в самом деле рассекает человека и выстраивает его согласно бытийной иерархии.

Рядом с подножием третьей пещеры находится та самая древняя пещера с тремя богами (вероятно, 8 века), которая побудила Сун Дэфана совершить свой подвиг ваятеля.

А за выступом скалы находится еще одна пещера с сидящим святым без головы (она исчезла между 1920 и 1924 годами).

Из надписи на стены явствует, что это статуя самого Сун Дэфана, а высекли ее ученики Суна, помимо прочего, для того, чтобы «разделить обманчивый образ и подлинный вид». По обе стороны от учителя, но на некотором отдалении стоят два его ученика. А на левой стене пещеры изображена полуоткрытая дверь, в которую не то заглядывает, не то робко входит молодая послушница со свитками книг в руках. Этот образ тоже по-своему традиционен: его можно увидеть на фресках танской эпохи, однако здесь он явно несет большую смысловую нагрузку.

Может быть, авторы композиции хотели сказать, что таинство «передачи Дао» распространяется на всех людей и наполняет весь мир? Это намерение созвучно духу той эпохи, отмеченной резким обмирщением религиозных идеалов и смелой догадкой, что «каждая улица полна мудрецов». Почему бы не допустить в таком случае, что и каждая кухарка может «обладать Дао»?

Наконец, за пещерой со статуей Сун Дэфана находится еще одна, где восседают семь «патриархов Сокровенной школы» (традиции Цюаньчжэнь), которые, как утверждается в начертанном рядом славословии, «заслугами превзошли древних, добродетелью затмевают современников». Четыре патриарха находятся у одной стены, три – у другой. Стены пещеры расписаны фресками. Эта композиция – дань самого Сун Дэфана своим наставникам.

Скульптуры Драконьей горы более всего примечательны, пожалуй, стремлением их создателей явить присутствие великого Пути в повседневной жизни. Порой дело доходит до почти анекдотического прославления бытовых деталей: подвижник, прозревший во сне, верховный бог с лицом уездного начальника, прижизненные статуи учителя и его учеников, любознательная послушница… В скульптурных памятниках этого уединенного места словно празднуется сама жизнь, как она есть, житейская обыденность, в которой каждый момент может стать дверью в вечность.

Прислужница в храме Святой матушки. 12 в.

Это движение к актуальной жизни с ее пестротой лиц и чувств – самая примечательная особенность китайской скульптуры той эпохи. Оно ярко запечатлелось, например, в скульптурных композициях храма Святой матушки (11 в.) и монастыря Шуанлиньсы.

Сама Святая Мать, увенчанная императорской короной, сидит на троне, являя своим обликом гармонический покой. По бокам стоят 42 ярко раскрашенные глиняные статуи служанок, и большинство из них наделены искусно выраженной индивидуальностью.

В их облике угадываются типичные черты женской натуры: нежность, усердие, любопытство и даже плохо скрытые недовольство и обида на мир (в конце концов созданная в ту эпоху классическая пьеса о судьбе женщины называется «Обида Доу Э»).

Этот облик не лишен драматизма, хотя порой игривого и в своем роде традиционного. К примеру, одна из прислужниц кажется то смеющейся, то плачущей в зависимости от того, с какой стороны на нее смотреть (вообще говоря, распространенный прием в китайской скульптуре).

Не обойдено вниманием и характерное для этих мест смешение этносов: одна из прислужниц одета как монголка. Кажется, что мы спустились с небесных эмпирей, населенных богами, в земную эмпирию, реальный быт с его радостями и невзгодами, здравым смыслом и разнообразием характеров. Такое же впечатление производят женские скульптуры в зале богини-чадоподательницы (опять прославление материнства!) в храме Шуанлиньсы, относящиеся уже к 15 в. Эти небесные девы излучают легко узнаваемую ласку и заботу земных матерей.

Чадоподательницы в монастыре Шуанлиньсы, 15 в. Фото Т.Ян.

Изящные прислужницы богинь вовлечены в безбрежный поток метаморфоз: их позы и пластика как бы следуют искривленным силовым линиям вселенского поля энергии, кажутся фрагментами вселенской спирали, всеобъемлющего кружева, «небесной сети» жизни.

Еще откровеннее эта особенность китайской пластики представлена в фигурах воинов-защитников истины: их тела скручены по оси, как «древнее дерево», и даже направление взгляда часто не совпадает с поворотом головы.

Прямо по правилу кулачного искусства Китая: в скручивании есть еще скручивание, в опустошении есть еще большая пустота.

Скручивание по оси – единственное движение, захватывающее все тело, и цельность внутренней формы удостоверяется здесь схождением нескольких ракурсов в за-предельном взоре, причастном небесной шири. А «свернувшийся будет цел». Цельность же дает силу. И речь идет о цельности, в которой пространство обретает временное измерение или, точнее, время сгущается в пространство.

Скульптура здесь – действительно свидетельство безначальной и бесконечной преемственности, одновременно видимой и тайной. Поистине, нить Небесного Пути, из которой соткана «небесная сеть», ничего не выпускает из себя.

Голова архата. Глиняная скульптура 12 в. Пров. Шаньдун.

Улица в Пинъяо. Фото автора 2006 г.

Пинъяо и усадьбы купеческих кланов.

В туристический городок Пинъяо едем по старой железной дороге. Вагон полон, и места у нас «стоячие»: народ всюду предпочитает ехать подешевле. Впрочем, путешествие недолгое – час с небольшим.

На вокзале после неизбежного в такой ситуации препирательства с местными бомбилами, но, как выяснилось позже, все равно за двойную цену, едем в забронированную гостиницу.

Сразу за вокзалом пересекаем ров и въезжаем в массивные старинные ворота над мощной кирпичной стеной, каких уже нигде в Китае не увидишь. За воротами машина сворачивает в узкий проулок и останавливается у еще более узкого въезда в какие-то дворы. С вещами входим в ворота усадьбы в традиционном стиле: внутренний дворик, двухэтажные флигели с красными фонарями, деревья в кадках, резные ставни на окнах.

Пинъяо – один из немногих городов Китая, сохранившийся в целости от дореволюционных времен. Теперь он, конечно, туристическая Мекка. Это единственное место в Срединном царстве, где я увидел зримое подтверждение отзыву Поля Клоделя о китайских городах (в переложении М.Волошина):

«Париж в своем равномерном концентрическом развитии множит образ того острова, на котором он был замкнут в начале. Лондон собирает и производит. Нью-Йорк – это конечная станция: дома, выстроенные между пристанями прибытия и отправления… А улицы китайских городов созданы для того, чтобы идти вереницей в непрерывном ряду без конца и без начала, где каждый занимает свое место».

Вот уж действительно: главная тайна жизни как раз неутаима. Китайские города предъявляли китайскую правду пути-Дао яснее и нагляднее, чем все китайские книги.

В Пинъяо есть одна длинная, узкая и прямая, как контуры лессовых холмов, улица, которая соединяет Восточные и Западные ворота города. От нее под прямым углом отходят такие же прямые, но более короткие улицы.

Получается прямоугольная сетка кварталов, хотя не вполне регулярная.

Главная улица теперь пешеходная. А по узким параллельным улочкам носятся, едва не задевая прохожих, электрокары с туристами.

В плане города, несмотря на его прямоугольную планировку, нет даже намека на центр. Есть только так называемая «городская башня», стоящая там, где улица, ведущая на юг, сходится с улицей, вытянутой с запада на восток. Но она находится не в центре, а о центре напоминает разве что тем, что центр, по китайским понятиям, есть самая высокая точка. Нет и никаких публичных зданий, которые могли бы стягивать на себя городское пространство. И администрация, и все храмы, в том числе храм божественного управителя города и храм Конфуция с академией конфуцианских наук, вытеснены на окраину.

Облик города, как везде в Китае, поражает равнодушием его строителей к соразмерности частей.

Массивные стены и высокие, с размашистыми карнизами ворота не вяжутся со скоплением приземистых, хрупких зданий, образующих жилые кварталы. Наглядная иллюстрация соположенности Неба власти и Земли человеческого быта, существующих совместно, но друг для друга невидимых, непрозрачных.

Главная улица уходит куда-то в невидимую даль, не предъявляя никакой цели для движения. Вместо «движения вереницей», перед нами картина, скорее, кишения толпы, где каждый действительно «занимает свое место», но это место динамично и предстает, скорее, как смещение.

Оно есть, собственно, пустота в человеческих жилищах и между ними, пауза в пространственном ритме, воронка людского водоворота или, если быть совсем точным, всевместительное место совместности всего.

Это пространство торга как точка встречи, скрещивания, взаимного превращения разнородных сил, друг друга уравнивающих и в этом непостижимом равенстве взаимно обращающихся в холодные и все же исполненные скрытой силы тени – что-то вроде бесплотных вздыбленных холмов на картинах Фу Шаня.

Оно и составляет «смысл жизни» (как именуется торговля по-китайски), обуславливает внутреннюю полноту каждого жизненного момента именно в его бездонной прерывности, где все возвращается к своему Началу.

Конфигурация общая для всей китайской культуры: вспомнить хотя бы китайские романы, где каждое событие задает новый поворот сюжета и отдельные главы именуются «возвращением», или пьесы китайского театра, которые играются целыми днями и главное в них – собственно игра актера в данный момент, удостоверяющая, т.е. возвращающая к непреходящему.

… самым приметным зданием в этом городе стал первый в Китае банк, который назывался «Жишэнчан» (что упрощенно можно перевести как «Восход»).

Он появился в 1821 г., долгое время был одним из крупнейших кредитных учреждений Китая, но не пережил гибели старого режима. Его девиз, начертанный большими золотыми иероглифами на входе, возвещает о важности стихии денег, которая «проницает Поднебесную».

Давний китайский идеал: так сила жизни проницает все существа даже без их ведома и подчиняет их непостижимому вселенскому ритму. Но мудрые умеют внимать этому ритму и, «проникнув в одно, проницают все».

План банка “Жишэнчан”

В архитектурном отношении банк имитирует планировку семейной усадьбы: другой модели жизненного пространства китайцы, по крайней мере на Севере, не знали.

Дворики с главным зданием напротив входа и двумя боковыми флигелями образуют бесконечно воспроизводящийся базовый модуль, Нагромождение стен и экранов разбивает пространство на все более мелкие функциональные единицы.

Клиенты, дошедшие до начальников банка в самых дальних модулях, возвращались по боковому проходу, отгороженному высокой стеной от комнат для переговоров и бухгалтерии, так что клиенты, покидавшие банк, и его новые посетители не могли увидеть друг друга.

Перед нами пространство не встреч «контрагентов», а внутреннего «проницания» по почти незаметному, заслоненному множеством деталей эллипсу. Оно ценно как раз уклонением от самого себя, в нем каждый ракурс самостоятелен, а постоянное соскальзывание образа в его нюансы воспитывает зоркость взгляда.

Это пространство, как финансы, управляется тонким расчетом, ибо в нем мельчайшая деталь равновесома с целым. Трудно представить пространство более индивидуализированное, и китайцы – действительно крайние индивидуалисты в денежных делах: никому не доверяют, не дают взаймы, а, заняв денег, не торопятся их отдавать и т.д.

В городе теперь открыты для туристов с десяток музеев. Среди них есть даже «музей боевых искусств Пинъяо». Бродя среди его банальных картинок и фотографий, я наткнулся на надпись в псевдопримитивистской манере, в которой ее неизвестному автору удалось выразить, по-моему, всю суть китайской мудрости:

«В пустоте нет пустоты; пустота недвойственна – вот подлинная пустота: тогда случается много чудес».

Каллиграфия в музее боевых искусств Пинъяо(на фото - Малявин)

Итак, пустота, чтобы быть собой, должна себя опустошить и тем самым перейти в свою противоположность. Пустота и равна, и не равна себе. Она и разрыв между вещами, и связь между ними. В ней ничего нет, и все есть. Так в ней поразительным образом сошлись два свойства бытия, о которых хочется сказать двумя простонародными выражениями:

«Раз – и нету!»

И: «Откуда что берется?»

В окрестностях Пинъяо самая большая достопримечательность – усадьбы богатых купеческих кланов.

Наиболее известны среди них три: усадьбы семейств Цяо и Цюй (сейчас ее реставрируют) в соседнем уезде Ци на севере, а самая большая усадьба находится к югу от города, и она принадлежала клану Ван.

Усадьбы эти сложились в 18 в. и демонстрируют «пышное увядание» Срединной империи. Без преувеличения можно сказать, что эти памятники – самый полный и совершенный продукт старого китайского быта.

Что больше всего поражает в них?

Во-первых, полное господство внутреннего пространства: эти громадные жилые комплексы, обнесенные высокими стенами с мощными воротами и башнями, издали выглядят как крепости (чем они и были); внутри внешней ограды – нагромождение таких же глухих кирпичных стен, разделяющих жилища отдельных семей, переулки и вообще всякие пространства, имеющие какую-либо функциональную значимость.

Жизнь по-китайски бывает только внутри, и чем она глубже и дальше от поверхности, тем важнее и почетнее.


Стена сада в виде изгибающегося дракона в усадьбе клана Ван

Во-вторых, эта китайская жизнь организована сообразно строгой иерархии, запечатленной уже в базовой ячейке усадьбы: двора отдельной семьи в форме буквы «П», где главный зал и ритуальный центр семейства, стоящий поперек центральной оси, предназначен для старшего поколения, а младшие члены семьи проживают в боковых флигелях.

Пустой двор, он же «небесный колодец», в центре усадьбы чисто по-китайски является отсутствующим фокусом родовой жизни. Кухни располагаются на стыке главного и боковых зданий, и для разных поколений в них имеются отдельные входы.

Старшинство в роду было важнее государственного статуса. Так, в усадьбе рода Ван, которая состоит из двух комплексов, основанных родными братьями, ворота младшего брата не столь велики и беднее украшены несмотря на то, что он продвинулся намного выше старшего брата по служебной лестнице.

Отмеченные принципы наглядно оформлены планировкой и зданиями усадеб. Но в них есть еще и скрытое, так сказать, феноменологическое измерение, которое диктует, что все самое внутреннее и сокровенное выражается в самом внешнем и очевидном, все сущее от культуры присутствует в природе и наоборот.

Ведь родовая полнота жизни – не сущность или субстанция, а преображение через рассеивание, скольжение к своему пределу и на пределе всего. Речь идет, в сущности, о между-бытности, внеположенности себе как природе всех вещей. Свидетельство этому – сказочное богатство декорума усадьбы: решительно все поверхности жилого пространства покрыты затейливыми орнаментами и узорами – большей частью резными, рельефными – благопожелательными образами и надписями.

Здесь плоскость сходится с глубиной, и мир преображен в собственный узор, радужную пустоту, которая, согласно законам орнаментального бытия, утверждает себя в самоустранении, выявляя тем самым творческую силу жизни. Речь не просто о выражении или отражении некой субстанции мира. Реальное здесь – момент наложения подобий, самоуподобления, взаимного отражения. Китайская жизнь – буквально театр теней (столь любимый китайцами). А равно и театр кукол, коль скоро кукла есть образ пустотелой жизни.

… для традиции последовательное прояснение преемственности человека и Неба в образах означает не совершенствование, а, напротив, деградацию, ведь речь идет об утрате тайны.

В практике искусства получается проще и убедительнее. Китайский живописец пальцем рисует пейзажи так, что шероховатости его кожи становятся фактурой скал.

А китайские резчики (хотя это не так часто бывает в Шаньси) шлифуют срезы мрамора так, что узоры на них становятся похожи на пейзажи с горами и туманами. В обоих случаях сама материальность вещей становится средством и средой творческих метаморфоз, телесный отпечаток выдает игру духовных сил.

Как везде, не обходится без сногсшибательных надписей на английском языке. На стене в людном проходе висит призыв к иностранцам: Keep attention to public health (Уделяйте внимание общественному здоровью - shed ). Его китайский вариант звучит куда прозаичнее и понятнее: «Аккуратно пользуйтесь общественным туалетом».

Масштаб большого клана уже предполагает особый макропорядок.

Клан Ван, к примеру, разделялся на пять ветвей, эмблемами которых служили пять мировых стихий китайской космологии: Дерево, Вода, Земля, Огонь и Металл.

Сетка центральной аллеи и трех поперечных улиц наглядно представляла иероглиф «ван» (что значит «правитель»).

А общий вид усадьбы напоминал ее жителям дракона: та же центральная аллея – его туловище, поперечные улочки – лапы, каменные желоба вдоль улиц – чешуя, два колодца в передней части (один со сладкой, другой с горькой водой) – глаза.

Существовала, конечно, и идея единства клана как союза людей разных сословий.

Надпись на плите 17 века объявляет: «в семействе Ван из поколения в поколение нарождались знатоки канонов и истории, земледельцы упорно трудились на полях, ремесленники были искусны и изготавливали изящные вещи, а торговцы устремлялись за выгодой по озерам и морям и приобретали миллионные состояния».

Эта надпись, кстати, позволяет заметить разницу между семьей и школой (впрочем, плохо различимую на Востоке, где семья и школа обозначались одним словом).

Если семья состоит из безликих носителей статуса, листочков на генеалогическом древе, то в школе, требующей духовного роста, раскрываются индивидуальные таланты и характеры. До Конфуция в Китае было много деятелей, но личность со всем богатством ее черт и способностей появляется только в школе первого мудреца Поднебесной.

Каждая ветвь клана имела свой родовой храм – в той же усадьбе Ванов их было полтора десятка и еще столько же храмов богов.

Имелись общая школа для мальчиков и терем для девиц на выданье.

Идеальный ландшафт в образе младенца. Рисунок из старинной китайской книги.

Но по-настоящему тайну родовой полноты бытия выдавал опять-таки общий для всех сад в западной части усадьбы. Сад в Китае и есть самый точный образ внутренней «бездны сердца», т.е. той же пустоты.

Это пространство-экран с извивающимися ручьями и дорожками, буйными зарослями, горбатыми мостиками и каменными горками, в которых спрятаны гроты и проходы, само себя скрывает и тем самым увлекает сознание вовнутрь, шаг за шагом (ра)скрывая разные планы видения, спрятанные в складках быта или, если угодно, самой бытности бытия.

Оттого же это и место вольного странствия духа и ученых занятий, ибо ничто не напоминает с такой силой о безбрежности духовного опыта, как тщательное размышление и сосредоточенное созерцание. Перемена ума и видения ниоткуда не вытекает, ничем не подготавливается. Она есть дар просветленного взгляда.

И, как финал этой нечаянной метанойи, на внешней стене перед садом стоит «Беседка любования луной», где взору, уставшему от вездесущей стесненности сада-лабиринта, открываются дали окрестных долин и холмов.

В вечерних сумерках очертания ландшафта кажутся не то руинами древних городов, не то неведомыми чудовищами, и эти метаморфозы – тоже часть игры родовой жизни.

Прямо над головой из фиолетового покрова неба выступает бледный серп луны. В миг последнего освобождения сознание прозревает, что оно навеки опутано пеленами великой матери, и ему заповедано жить в родном мире.

Сказано в «Дао-Дэ цзине»: «Небесная сеть неощутимо-редка, но из нее ничего не ускользает».

Гаснет день над усадьбой Ванов. Фото автора 2006 г.

Фонд поддержки авторов AfterShock

Комментарии

Аватар пользователя регент
регент(2 года 9 месяцев)(15:18:46 / 07-04-2015)

спасибо за метанойю....

Аватар пользователя IrMa
IrMa(3 года 1 месяц)(15:58:13 / 07-04-2015)

Хорошо-то как. Именно такое многообразие чувст и впечатлений от соприкосновения с чем-то исконным дарит Шаньси. Но не всем дано в полной мере выразить все это словами. Спасибо.

И дежавю, да, именно так.

Аватар пользователя shed
shed(5 лет 1 месяц)(16:06:19 / 07-04-2015)

> Но не всем дано в полной мере выразить все это словами.

Согласен с вами. Пока птичку ощущений в клетку слов запихнешь, смотришь - а у нее самые красивые перья в борьбе потерялись :)

Аватар пользователя Jet
Jet(2 года 9 месяцев)(17:40:02 / 07-04-2015)

Спасибо, столько читал Малявина, а вот теперь увидел как он выглядит

Аватар пользователя shed
shed(5 лет 1 месяц)(22:32:27 / 07-04-2015)

Я тоже не очень давно его увидел.

Хотя книжка "Китай управляемый" у меня долго настольно-прикроватной была (по ней его для себя открыл)

Аватар пользователя petrostov
petrostov(3 года 4 месяца)(19:06:18 / 07-04-2015)

"Японский сад, создают чтобы на него смотреть, а китайский - чтобы в нем гулять".

Не дословно, но тоже Малявин, кажется  "Боевые искусства Китай, Япония". одно из сравнений культур.

Вот как-то так

Аватар пользователя vleo
vleo(3 года 4 месяца)(02:15:59 / 08-04-2015)

Очевидно, насколько Китайская культура ближе Русскому человеку - мистика, духовность, символизм - вместо тупого бабла. Хотя, в финансах Китайцам палец в рот не клади, но ума у них уже до Конфуция хватило понять, что культ денег - это глупость и путь в никуда. Деньги - изобретение полезное, но свести все многообразие мира к деньгам - это Западная тупость космических масштабов, за что оный Запад и будет развеян, как морок человеческой цивилизации.

Аватар пользователя shed
shed(5 лет 1 месяц)(02:54:57 / 08-04-2015)

> что культ денег - это глупость и путь в никуда

Еще какая глупость - всю жизнь думать только о бабле и бороться за него. А жизнь-то при этом обедняется. И сводится к сплошным крысиным гонкам и к хвастанью нарубленной капустой.

И на луну некогда посмотреть

Лидеры обсуждений

за 4 часаза суткиза неделю

Лидеры просмотров

за неделюза месяцза год

СМИ

Загрузка...