Вход на сайт

МЕДИАМЕТРИКА

Облако тегов

Томск изобретающий

Аватар пользователя Fanatic

Томские селекционеры создают антиоксидантную картошку.

Нехитрый секрет того, как стать международной элитой, не выезжая из родного города, демонстрирует томское научное сообщество. Просто нужно делать то же, что и весь остальной мир, только лучше.

В Томске изобретают все. Если вы едете в такси, не верьте глазам: это не таксист, это конструктор-самоучка, а под капотом сгорает смесь с двадцатью присадками, на каждую из которых у него патент. Если селитесь в гос­тинице, ждите — за утренним кофе владелец расскажет о селекции тонкорунных овец в Новой Зеландии и что к этим овцам он давно присматривается. Если вы надеетесь спастись в пивной «У Крюгера», вы глупец: сосед за столиком лишь мимикрирует под выпивоху — вы и полбанки не примете, как будете спорить о пивных дрожжах, их штаммах, составе сред и недопустимых мутациях.

Стратегический бинт

— Здесь очень хорошее образование в университетах. В городе 500 тысяч жителей и 100 тысяч студентов, — говорит Сергей Псахье, директор Института физики прочности и материаловедения, он же руководитель Томского научного центра СО РАН, куда входят семь институтов Академгородка. — В 94-м я работал профессором в США, но решил вернуться, чтобы дети получили хорошее образование.

Томск — самый изобретательский город России. Конечно, по общему количеству выбрасываемых в мир технологий с большим отрывом победит Москва. Но если мы возьмем, к примеру, данные Росстата о доле организаций, которые занимаются исследованиями и разработками, то Томск опередит и Москву, и Питер, и все прочие регионы России.

РЕКЛАМА

Или другой пример — рейтинг инновационных регионов, который составляют фонд «Петербургская политика», РБК и РАНХ. По итогам 2011 года Томская область заняла первое место (Санкт-Петербург на седьмом, Москва на восьмом). Точно так же в исследовании Фонда содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере Томск получил первое место по результатам своей работы в 2010 году.

Так что этот сибирский город мы выбрали сознательно — посмотреть, как живут изобретатели в наше непростое время. Наметили пять компаний разного уровня и профиля и приехали. Первым в списке шел как раз институт, возглавляемый Сергеем Псахье, — здесь придумали какие-то чудесные бинты с бактерицидным нанопокрытием.

— Началось с того, что я посмотрел по телевизору передачу канала National Geographic про канадскую фирму, которая продает по всему миру личинки мух, выедающих некрозный слой из трофических язв. Неприятное зрелище. А у нас в разработке тогда уже был материал-абсорбент для водяных фильтров. Я пришел на следующий день в институт, говорю: «Давайте попробуем его применить в медицине». Очень скоро провели эксперимент. СибГУ прислал нам золотистый стафилококк, взяли чашку Петри с этой бактерией, положили туда наш материал. Через три дня получили стерильный раствор.

Томский нанопорошок действует не на биологию, а на физику: оболочки бактерий в вод­ных средах заряжены отрицательно, порошок — положительно. В итоге микробы намер­тво прилипают к бинту, рана стерилизуется. Отвратительные личинки не нужны.

Мы двигаемся по коридору лабораторного корпуса. За закрытой дверью кто-то слушает шансон, идем дальше — на звуки то ли ударов железом о железо, то ли стрельбы разрывными пулями в броню.

— Вот этот участок — это полторы тонны порошка в год. Взгляните…

Ду-дух! — сразу же оглушает нас из небольшой комнаты, целиком занятой агрегатом с какими-то трубками и емкостями. Не скажу, на что похоже — большое, железное, сложно сконструированное. Внутрь устройства в атмо­сферу аргона протягивают вольфрамовую проволоку, подают сильнейший ток — проволока, взрываясь, рассыпается в пыль. Пробирка с таким порошком тяжеленькая, внутри что-то темно-серое. Потом это вольфрамовое нечто еще как-то обработают, смешают с другими компонентами, и получается то самое нанопокрытие для бинтов.

— Врачи говорят, что он действует как пенициллин в 50-е годы, — говорит Псахье. — Даже газовую гангрену можно вылечить. Был у нас жуткий случай, когда она возникла в паховой области и человек был обречен. Так вот, несмотря на то что это материал для поверхности, решили попробовать: вскрыли, забили внутрь — и через две недели человека выписали.

Любой сотрудник, связанный с разработкой этих бинтов, имеет в запасе такую историю. А еще все здесь пробовали их на себе: кто-то ожоги лечил, кто-то царапины…

— Как собираетесь на рынок выходить? — спрашиваю.

— Задача в том, чтобы этот материал был в каждом городе и каждой деревне. Не в России — в мире. Это важно не только с коммерческой точки зрения, но и как позиционирование нашей страны, — отвечает директор. — Принципиальных проблем я не вижу. Возьмите, например, Словению: небольшая страна, два миллиона жителей — и две крупные фармацевтические компании! Почему мы не можем сделать? Конкуренции ведь нет. Уже сейчас интересуются в той же Словении, Корее, Японии.

— Не боитесь чиновников? — задаю я вопрос, который довольно часто поднимается в прессе. — Что не дадут вырасти, что все отнимут люди в погонах, что за все взятки требуют…

— Тут выход один — иметь заведомо сильный проект. Непробиваемый. На одном конгрессе я министру Фурсенко сказал, что если проект не пройдет, то я подниму шум в прессе, и пусть мне докажут, почему другой лучше.

Мы еще много о чем поговорили: о том, что институту польза от изобретенных технологий только в том, что на разработку получаешь грант, а владельцем патента становится государство, и впоследствии деньги идут мимо. О том, что «там» все устроено иначе: в США, например, в университетах есть специальные отделы, куда ты приходишь с идеей, а уходишь с компанией-спонсором и получаешь затем 20% от реализации. Сошлись на том, что изменения в законы нужно внести совсем косметические — и схема заработает и у нас.

Потом поговорили об утечке мозгов, и оказалось, что нет ее: «Если раньше была проблема, как задержать, то сегодня — как отправить за границу сотрудника, когда он не хочет отрываться от семьи дольше чем на месяц». Затем еще о зарплатах: научный сотрудник в институте получает в среднем около 40 тысяч; кандидат — 35, доктор — около 60…

Вообще-то Псахье землетрясениями занимается: моделирует их на байкальском льду, а также пробует предотвращать большие землетрясения, искусственно вызывая мелкие. А вы говорите — бинты!

Трехмерность без очков

Здание особой экономической зоны возвышается посреди стройки-пустыря, как стеклянный корабль. Выглядит могуче, современно и как-то еще не вросшим в старый город. Попытка объединить изобретателей — сибирский ответ «Сколково».

Томская наука всегда была нацелена на приложение результатов. В советские времена она работала на ВПК, и город был закрыт для международных контактов. Потом ВПК рухнул, наука в Томске впала в коматозное состояние, но как-то выжила. Говорят, за счет того, что здесь нет разрыва между университетами и институтами: все студенты работают в институтах, а научные сотрудники, наоборот, преподают в университетах. Да еще появилось то, чего в советское время не было, — международная интеграция. Вот, например, компанию, куда мы идем сквозь хорошо кондиционированный воздух здания-корабля, назвали так, чтобы и мысли о ее российском происхождении не возникало: Triaxes Vision, что означает «трехмерное видение».

— Мы совершаем революцию в телевидении, — говорит ее руководитель Алексей Поляков. — Что сейчас подразумевается под 3D? Очки. Мы же разрабатываем технологию перевода всего, снятого для просмотра с очками, для просмотра без очков. Вот, смотрите!

Алексей по-лекторски, не глядя на экран, включает большую панель «Филипс», и на меня выскакивают синекожие гуманоиды из «Аватара». Качество приличное, но стоять нужно по центру на определенном расстоянии, иначе появляются смазанные слепые зоны. Это прототип.

— К яркости и цвету мы добавляем еще один тип информации — глубину, — поясняет изобретатель и переключает картинку так, что на экране появляется этот самый третий тип информации, а первые два исчезают. В результате я вижу, как в телевизоре мечутся тени разной степени серости.

Как мне объяснили, эта серость и дает представление об удаленности от наблюдателя. Программа моделирует ту работу, которую проделывает мозг: то, что дальше — более темное, что ближе — светлое. Чтобы смотреть фильмы по этой технологии, нужны три вещи: специальный микролинзовый дисплей, приставка с программным обеспечением и собст­венно фильм, обработанный под эту задачу.

Алексей по образованию инженер-системо­техник, кроме того, он преподавал компьютерную графику, написал несколько книжек на эту тему, защитил кандидатскую. А потом познакомился с живущим в Томске изобретателем Владимиром Семеновым. Знаете, есть такие люди со множеством патентов в самых разных областях. Вот и у Семенова — от биологически активных кормовых добавок до каких-нибудь плазменных выжигателей. И объемной фотографией он тоже интересовался — тогда, в 90-е, ее еще делали аналоговым способом, помните 3D-календарики?

Поляков в начале века уже нынешнего написал программу для шифрования объема на компьютере, сделал пакет приложений и основал компанию.

— Был момент в 2009-м, когда мне пришлось продать свой автомобиль, чтобы заплатить людям зарплату, — вспоминает Алексей. — А сейчас ребята сами автомобили покупают. У нас пять программистов, все томские, самому старшему еще тридцати нет.

— А вам сколько лет? — спрашиваю.

— А мне уже… ммм… тридцать восемь. Иногда я забываю, и приходится считать.

В том самом 2009-м, когда Полякову пришлось продать машину, команда показала первую презентацию созданного с нуля программного обеспечения трехмерного видео без очков. Теперь она уже устраивает 3D-теле­мосты с Лондоном и верит в светлое коммерческое будущее. По оценкам ведущих производителей, до распространения объемного телевидения без очков осталось примерно четыре года.

— Если завтра придет Sony, например, и скажет, что хочет купить разработку?

— Это вероятный сценарий. Будем думать. Это ведь глобальный процесс — не имеет значения, где вы физически находитесь.

Пожарный патент № 2275951

В аудитории с основательной мебелью, при виде которой вспоминаются профес­сорские шапочки и слово «студиозус», нас встречает Василий Лотов, профессор ка­федры технологии силикатов и наноматериалов Томского политехнического университета:

— Приятно большие столы иметь, правда? Мы оставили и их, и шкафы. Выпускники приезжают и говорят: вот, это наше…

Технологический институт, как расска­зывают, был открыт в Томске благодаря министру финансов Сергею Витте. В конце XIX века он специальным указом отправил в Томск деньги, которые предназначались на строительство броненосца.

Сюда мы пришли, чтобы посмотреть революционный метод тушения пожаров жидким стеклом. Эксперимент выглядит так: Лотов берет две реечки, одну из которых обмакивает в раствор жидкого стекла. Затем по очереди засовывает их в электрическую печь с температурой 700 градусов. Первая моментально вспыхивает, вторая на наших глазах пузырится вспухающей твердой пеной.

— Вот, собственно, что происходит с жидким стеклом, если оно попадает в очаг пожара, — объясняет Лотов. — Вода испаряется, стекло сначала остается пленкой, а при большой температуре дает такую пену.

Жидкое стекло достаточно обычная вещь — его, например, добавляют в стиральные порошки, на его основе делают канцелярский клей. И химия здесь простая: нужны кварцевый песок и сода. Получают силикат натрия, который нужно развести в воде — и вперед. Туши пожары.

— Один из соавторов нашего патента, Алексей Смирнов, донимал меня этим: давай придумаем, как тушить нефтяные разливы, — рассказывает Лотов. — Ну, я и придумал. Патент нам выдали в 2006-м, дали премию 15 тысяч рублей.

— А дальше?

— А дальше все. Пожарные говорят: «Нам воды не хватает, а вы со своим стеклом. Жидкое стекло дорогое». Я им: «Не дороже пожара». Эта разработка лежала бы еще двадцать лет, но про нее рассказал прессе наш проректор по научной работе. И пошел шум. А когда начались пожары в Центральной России, мы отправили письмо президенту, получили ответ, что его отдали на экспертизу. Передали в НИИ МЧС. И тихо.

Но может быть, не все так плохо. Как раз перед нами к Лотову приехали газовики из Нового Уренгоя. Скважину, как известно, тушить очень сложно, вот и хотят попробовать новым способом. Предполагается, что жидкое стекло стечет вглубь, где образует пробку.

— Но, конечно, нужно элементарный эксперимент сначала поставить! — убеждает Лотов. — Взять сруб, накидать туда дров, чтобы получился высокотемпературный пожар. Мы в сентябре испытывали с МЧС, но нужной температуры не получили. Цена жидкого стекла — восемь-десять тысяч рублей за тонну. Но расход этого средства примерно в пять раз меньше, чем бесплатной воды. Одна пожарная машина справляется там, где нужно пять машин.

На самом деле технолог Лотов разрабатывает бетоны, покрытия, конструкционные материалы. Организовывал в Томске завод по производству пеностекла — прекрасный теплоизоляционный материал, лучше керамзита, говорит.

— У нас в университете очень много патентов, на этом ведь можно зарабатывать.

Антисоветская медицина

В двух шагах от центральной площади Томска находится улица Советская с деревянными домами. Едет трамвайчик, играют щенки, на завалинке сидит компания молодых людей, мужик рубит дрова и уже нарубил изрядную поленницу. Во дворах без признаков асфальта стоят разнокалиберные авто — от дорогих джипов до отечественных убитых «шестерок».

Если Томск — город изобретателей, отчего бы не попробовать использовать то, что уже изобретено, например, положить на улице асфальт? Этот вопрос я задавал всем, с кем общался, — только руками разводят.

Советская деревня тянется параллельно центральному проспекту Ленина, где сосредоточено шесть университетов. Мы как раз направляемся в клиническую больницу университета медицинского. Там испытывают те самые бинты с нанопокрытием.

Перевязочная. На столике разложены инструменты, среди которых инородным телом выделяется раскрытый пакет с шариками ватных тампонов. Пациент на кушетке, лицо скрыто за ширмой. Палец у него в чем-то желтом.

— Вот сама повязка, после удаления ногтевой пластины было кровотечение. Одно из свойств повязки — останавливать кровь, — говорит Игорь Поярков, заведующий хирургическим отделением. Ему тридцать лет, и все в его семье всегда были медиками: отец — профессор, бывший хирург, брат — хирург, мама — акушер-гинеколог. Только жена не врач, чиновник, и дочка по возрасту хирургом стать пока не успела: три годика всего. В больнице у заведующего отделением маленький каби­нетик-закуток, явно вырезанный из площади коридора.

— Пойдемте поговорим с профессором, — говорит Поярков, и мы поднимаемся в кабинет к Николаю Мерзликину, заведующему кафед­рой хирургических болезней педиатрического факультета СибГМУ, одному из специалистов с мировым именем по операциям на печени.

Оба хирурга в белых шапочках, в халатах. Как они выглядят без униформы, не очень понятно, кроме того, сразу чувствуешь себя пациентом и готовишься отвечать, что «вот здесь не болит, температура нормальная».

— Отечественных хороших повязок у нас нет, — говорит Мерзликин. — Есть импортные, но они дорогие. И вот мы получили предложение от Сергея Григорьевича Псахье испытать материал. У нас есть гнойное отделение на тридцать коек, и им было интересно посмотреть действие на тяжелых больных.

— Считается, что врачи консервативны, а вы так вот легко взяли и испытываете!

— К нам часто приходят с разными препаратами. Я помню, когда начинался гербалайф, они все ходили ко мне: «Давайте попробуем». Попробовали — никакого эффекта. Ну и что я буду его рекомендовать? У нас три больших программы с фармацевтическими фирмами, но все они заграничные. И вот первое предложение от наших разработчиков.

Врачи говорят, что антисептический эффект получили сразу, но потом стали обнаруживаться и другие свойства повязок.

— Когда мы делаем резекцию печени, ее поверхность как бы плачет кровью, — говорит Мерзликин. — И мы попробовали нашу повязку, приложили на две минуты и остановили кровь. Думали, случайность, проверили — все правда.

— А причина?

— Непонятно. У нас в медицине много такого, что мы не можем объяснить.

В общем, мне про эту повязку врачи много еще рассказывали: и про ожоги, и про специальные шарики, которые при эндохирургических операциях внутрь больному заталкивают, и про стоматологию.

Потом мы как-то плавно перешли к тому, что вряд ли доживем до такой медицины, как в Германии, что все реформы приводят только к ухудшению, что иглы ломаются в соответствии с 94-м законом о госзакупках, что Голиковой нечего делать в министрах, а Рошаль молодец, но его не слышат.

— Говорят, у врачей происходит эмоциональное выгорание.

— Я старый профессор, — отвечает на это Мерзликин, — и никакого выгорания не чувствую. У меня есть репутация, и, честно говоря, мне просто интересно в этом участвовать.

— А я ученик старого профессора, — добавляет Поярков. — И на этой кафедре есть такое выражение: «Я не люблю двух вещей: когда врут и когда не любят больных».

Международная картошка

— Сейчас мы ее разрежем, и вот… видите? Фиолетовая! — говорит Сергей Красников, заведующий сектором селекции картофеля в Нарымском отделе селекции и семеноводства.

Он показывает нам цветной картофель — натурально, внутри не белый, а фиолетовый. Говорит, еще красный бывает, розовый и ярко-желтый.

Мы беседуем в трехэтажном домике научного корпуса в городе Колпашево. Из Томска сюда добираться четыре-пять часов, причем нужно переправляться через Обь на пароме или зимой по льду. Нормальный городок. Только далеко очень, за это время до Новосибирска доехать можно.

На стене в кабинете много интересного. Например, большая инструкция «Дегустация клубней картофеля» — как комиссии из пяти человек правильно оценить сорт по вкусу. Без этого на государственные сортоиспытания картошку не отдают. Еще на стене названия местных сортов: «Томич», «Матушка», «Юбиляр», «Антонина», «Памяти Рогачева».

— Первые клубни мне подарил кореец Лим Хак Тай, профессор национального университета, который выставлял свои сорта на конгрессе в Москве в 2007 году. Он никому их не давал, а мне дал два клубенька. И потом я еще набрал ягод от самоопыления, тоже посеял. По вкусу, скажу так, пока есть горчинка — опасаюсь, что свой сорт может не получиться.

Красников говорит, что, скажем, в Голландии только по культуре картофеля выпускается 12 журналов, а у нас в России один: «Картофель и овощи». Про немецкую автоматику, которой у нас нет, и нужно идти с буром в поле, чтобы определить количество питательных элементов в почве. Про биохимическую лабораторию, которая была, но теперь ее тоже нет, и все тесты нужно делать не здесь. Про то, что «мы две, ну, пять тысяч сеянцев можем проработать, а в США или Германии уже до ста тысяч».

— В последние годы, конечно, что-то просмат­ривается, — говорит Красников. — Технику обновили, зарплаты стали получать. Деньги все равно маленькие. Я вот вместе с кандидатской надбавкой получаю на руки 16–18 тысяч. Держу небольшой огородик, строю дом. А другим бизнесом заниматься некогда — ни в лес сходить, ни на рыбалку. Сейчас хоть лаборант есть, а когда один крутился, даже, помню, полевой журнал оформить толком было некогда.

Нет, не подумайте, что он один на станции работает. Есть и механизаторы, и научный состав. Ведь это только в школьных учебниках процесс селекции выглядит просто: скрестили — отобрали лучшее. В реальности селекция — очень формализованная наука: множество типов испытаний, которые занимают годы, пока сорт не выйдет на рынок. Цифры и цифры: глубина борозды, устойчивость к вредителям, крахмал, вкус, урожайность… Как они вообще умудряются что-то выводить по стольким параметрам, не понимаю.

За использование сорта институту положено роялти — отчисления от использования. Между прочим, и авторство довольно строго оформляется. Впрочем, Красников говорит, что с отчислениями по картофелю у нас неважно, не так, как работает налаженная сис­тема по зерновым. Потом опять о цветной картошке:

— По идее, ее можно есть сырой, как морковку или яблоки. Цвет получается за счет антоцианов, природных красителей. И в литературе говорится, что чем интенсивнее окраска, тем больше антиоксидантные свойства. А через год после того конгресса я в интернете прочел статью сотрудника Бурятского института, где этот картофель рекомендовали для диабетиков. Пошел слух. Диабетиков много, ко мне ходят, просят: «Дай хоть два клубенька», но я пока не проверял эти свойства, да и семенного материала немного.

Как положено, спрашиваю про трансгенные растения.

— Мечта у меня есть завезти их сюда. Но пока не пробовали. Да и население боится, — с сожалением отвечает Красников.

Думаю, завезет. Я заметил такую общую особенность всех томских исследователей: они интегрированы не в российскую научную жизнь, а в международную. Это, собственно, и есть международная надгосударственная элита. Мимо зарплат и противоестественных российских законов, административных ресурсов и бизнес-войн. Что-то такое прогрессорское, из братьев Стругацких.

А картофель я пробовал. Сырым. На вкус — как несладкое яблоко. Поэтому Красников и говорит:

— Хочется улучшить!

http://expert.ru/russian_reporter/2012/15/tomsk-izobretayuschij/

Фонд поддержки авторов AfterShock

Комментарии

Аватар пользователя blues
blues(3 года 10 месяцев)(20:05:18 / 01-01-2015)

Я вот сегодня по "Вести 24" видел репортаж об открытии томскими учёными лекарства от алкоголизма.

Впечатлился.

http://www.vesti.ru/videos/show/vid/631733/cid/7/

Аватар пользователя Fanatic
Fanatic(3 года 8 месяцев)(20:28:27 / 01-01-2015)

когда был в админах одного Томского форума поражался как они умудряются писать так, что и модерировать ничего ненадо было :)

Аватар пользователя PapaLeto
PapaLeto(3 года 3 недели)(20:54:00 / 01-01-2015)

все меняется, теперь поработать придется. Опять же если из соцсетей народ выдерните на городские форумы)

Аватар пользователя Ерема
Ерема(4 года 8 месяцев)(23:07:41 / 01-01-2015)

Впечатлился.

Чем??

Препарат Галодиф был разработан более 30 лет назад (как антиконвульсант), рекомендован Минздравом еще СССР в 1988 г. Патент РФ на применение в лечении алкогольной зависимости выдан в 2000 г. (О чем репортаж? Открытие пятнадцатилетней давности?! /Facepalm/)

Срок действия патентов РФ - 20 лет. Т.е., если патенту осталось 5 лет, а они все еще ищут инвесторов, это означает одно - Не Взлетит (ТМ). Никогда.

Аватар пользователя Maximus
Maximus(5 лет 3 недели)(03:22:08 / 02-01-2015)

Большинство алкашей можно лечить только принудительно. Так что сегодня спрос на препарат будет весьма небольшой.

Аватар пользователя Ерема
Ерема(4 года 8 месяцев)(09:36:03 / 02-01-2015)

Большинство алкашей, как и наркоманов, - безнадежны. Вылечить Облегчить жизнь можно только тем, кто сам серьезно хочет "завязать".

Аватар пользователя skralex
skralex(3 года 10 месяцев)(20:40:35 / 01-01-2015)

Ломоносов когда сказал, что Россия будет прирастать Сибирью!

Давно понятно, что именно в Сибири должно развивать академическую и прикладную науку, а не на Сколковском шоссе в Москве.

Там у народа мозг ещё жиром не заплыл, и молодым можно учиться и работать дома.

Аватар пользователя Ерема
Ерема(4 года 8 месяцев)(23:58:26 / 01-01-2015)

Кровоостанавливающие средства на основе "нано"-хитозана делают все кому не лень уже несколько лет. Томские чудо-порошки по сути ничем от "нано"-товара "нано"-конкурентов не отличаются. Тот же хитозан.

Вместо всех этих "инноваций" лучше б подумали о налаживании производства отечественного хитозана, а то все еще живем перефасовкой импортной субстанции.

Аватар пользователя Maximus
Maximus(5 лет 3 недели)(03:23:46 / 02-01-2015)

Почему хитозан? Вольфрам же.

Аватар пользователя Ерема
Ерема(4 года 8 месяцев)(09:36:51 / 02-01-2015)

Потому хитозан, что ничего принципиально нового на рынке кровоостанавливающих средств нет уже очень давно. Хитозан в основе, а дальше каждый изгаляется с "нано"-компонентами кто во что горазд, кто нано-серебро сыплет, эти - вольфрамовое "нечто".

Лидеры обсуждений

за 4 часаза суткиза неделю

Лидеры просмотров

за неделюза месяцза год

СМИ

Загрузка...